Советские парашютисты в годы войны

6 декабря прошлого года моему отцу, солдату Великой Отечественной Николаю Павловичу Костылеву (1923–1993), исполнилось бы 100 лет. Прошло уже более трех десятилетий, как его не стало. Я задумался: чем ознаменовать вековой юбилей отца‑фронтовика? Ну да, конечно, сходить на могилу, помянуть… Так сложилось, что с 9‑го класса я не жил вместе с родителями в селе Покровском Вологодской области. Город, учеба, служба в армии, новые города. Работа, своя семья и дети. Потом всеобщая перестроечная встряска 1990‑х годов. Новая Россия. Все стремительно и жестко менялось. Жизнь не позволяла предаваться воспоминаниям, оглядываться в прошлое — многое надо было начинать заново, устремляясь исключительно в будущее, зачастую весьма туманное. Отец же и мать оставались в Покровском. Земля, непрерывный труд на ней, сенокосы, домашний скот, заготовка дров на долгую зиму, картошка в огороде… Так это казалось далеко — и в пространстве, и во времени, — словно на другой планете и в позапрошлом веке.

Отец… Что я знал о нем? 18‑летним он ушел на фронт. Вот сведения из личного листка по учету кадров: «Служба в армии во время Великой Отечественной войны: октябрь 1941 г. — июнь 1944 г. В Красную армию вступил добровольно 9 октября 1941 г. (Биряковский райвоенкомат Вологодской области). Октябрь 1941 г. — июль 1942 г.: десантно‑парашютные войска, 40‑я гвардейская стрелковая дивизия. Июль 1942 г. — август 1943 г.: 40‑я гвардейская стрелковая дивизия. Сталинградский фронт. Пехота. Бои под Сталинградом. Август 1943 г.— июнь 1944 г.: 40‑я гвардейская Енакиевская стрелковая дивизия. Западный фронт. Последняя воинская должность — командир отделения. Воинское звание — гвардии младший сержант. Июнь 1944 г. — май 1945 г.: курсант офицерского училища (Уфимское пехотное училище). Из‑за боевых ранений и контузии в соответствии с вышедшим войсковым указом был демобилизован». Далее перечислены награды: медали «За отвагу» (август 1942 года), «За боевые заслуги» (октябрь 1943‑го), «За отвагу» (ноябрь‑декабрь 1943‑го), «За оборону Сталинграда» (1943), «За отвагу» (январь 1944‑го, Польша), «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1945), юбилейные медали в честь Победы (1965, 1970, 1975), орден Отечественной войны II степени «за храбрость, стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко‑фашистскими захватчиками» (Указ Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1985 года).

...Где‑то в конце 1960‑х годов, когда я еще учился в школе, перед днем 23 февраля учительница попросила тех из нас, у кого отцы воевали во время Великой Отечественной войны, принести их рассказы о своем боевом пути: «Воспоминания фронтовик может написать сам, или же вы все запишите с его слов». Мне с большим трудом удалось уговорил отца взяться за перо: как и многие ветераны, делиться своими воспоминаниями о войне он не любил, явно этим тяготясь. И вот сейчас, спустя несколько десятилетий, я будто впервые прочитал эти сохранившиеся в семейном архиве несколько исписанных отцом страничек. Привожу текст практически в первозданном виде, ограничившись лишь самой необходимой редактурой (отец до войны успел окончить только 7 классов):

«В годы Великой Отечественной войны 1941–45 гг. начал службу в десантно‑парашютных войсках — с октября 1941 г. по июль 1942 г.

Учебный полк под Москвой. Осваивали парашют. Совершали тренировочные прыжки поначалу с вышки, а потом и с самолета. Были случаи, когда курсанты во время первых прыжков с самолета приземлялись на землю босиком — без портянок и сапог — их срывало с ног во время раскрытия парашюта в воздухе. Боевой парашют военных лет — это не тот парашют, который показывают сейчас по телевизору. Боевой раскрывался быстро, тормозной удар купола о воздух в этот миг сильнейший. А так как площадь купола парашюта гораздо меньше, чем у современных, скорость движения к земле была высокая. Но это еще полбеды. Многие курсанты погибали во время таких тренировочных прыжков. Стали искать причины. Оказалось, что их парашюты не раскрывались полностью в воздухе, т. к. стропы были связаны шелковой нитью. Вредителя — того, кто выборочно перевязывал по ночам стропы парашютов, разложенных для просушки, — нашли и расстреляли перед строем полка — по законам военного времени.

В июле 1942 г. полетели в тыл врага за Харьков. Не долетели до места. Самолеты с десантниками развернулись в воздухе и взяли курс обратно на Внуковский аэродром под Москву — Харьков уже был взят нашими войсками. Трое суток мы находились в полном боевом снаряжении, не раздеваясь и не снимая с плеч парашютов.

Потом по боевой тревоге ночью нас выстроили в колонны и отправили на железную дорогу под Ногинск. Погрузились в вагоны — и под Сталинград. Не доезжая до назначенного места, наши эшелоны подверглись бомбежке. Было много жертв. И с этого места (примерно 60–80 км от Сталинграда) мы, бывшие воздушные десантники, а теперь уже пехота, начали свои оборонительные бои.

Горели в Сталинграде элеваторы с хлебом, воздух был тяжелый. Не было воды. К Дону не подпускал немец. Мы находились как раз в излучине Дона, что подходит ближе к Сталинграду.

В одной из попыток отбросить неприятеля подальше от Дона наш полк попал под танки немцев. Они прижали нас к самому берегу. Деваться было некуда. Один выход — через Дон вплавь на ту сторону. Бросились в воду.

— Против течения! Держи против течения! — кричал нам лейтенант Бреус, командир взвода. Он был прав, многих наших бойцов, кто не сопротивлялся речному потоку, снесло течением прямо к позициям немцев. При этом гитлеровцы расстреливали в упор нас в Дону из танков. Погибло много.

На той стороне Дона нас собралось 18 человек.

Через два дня мы форсировали Дон обратно и влились в свою 40‑ю гвардейскую дивизию, т. к. звание «гвардейская» нам было присвоено еще в тылу, когда из десантников нас переименовали в пехотные войска.

В августе 1942 года нашему 1‑му взводу 116‑го полка было поручено достать “языка”. Днем пронаблюдали огневые точки противника. Командир взвода мл. л‑т Бреус (из Сибири) назначил место наиболее слабое, и ночью пошли на задание за “языком”. В группу захвата вошли трое: я как помощник командира взвода за старшего и еще двое наших — сержант Ярышин и рядовой Яблоков, мой земляк и друг. “Языка” нам удалось взять, но погиб Николай Яблоков. Во время одной из коротких перебежек он упал навзничь. Я подбежал к нему:

— Коля, ты чего? — взялся за его голову, чтобы приподнять, чувствую, что палец провалился во что‑то мягкое, влажное. Это было пулевое отверстие во лбу...