В доме на Большой Спасской. 1939 год

Я родилась в 1935 году, 9 марта, в Ленинграде. Многого из истории нашей семьи я не знаю, в свое время все приходилось, что называется, вытаскивать клещами. Я не знаю даже, как все они оказались в Питере. Мама у меня из Харькова, она была архитектором, художником, а папа — профессор известный. Родители мои развелись, когда я была совсем маленькой. А бабушка, мамина мама, закончила Сорбонну, была зубным врачом, но не работала. Она жила в центре Ленинграда и брала меня к себе на выходной (тогда один выходной был). Бабушка очень меня лелеяла, водила в музеи, хотела, чтобы я музыкой занималась. Я и сама любила танцевать. В детском саду Лесотехнического института, куда я ходила, я, помню, танцевала с бубном тарантеллу. Это был очень хороший детский сад, к нам даже приходил туда Жданов, и я его запомнила: какой‑то дядька небольшого роста, неповоротливый, с ежиком на голове.

Так вот, бабушка даже отвела меня в какой‑то хореографический класс, но меня не приняли. По всем статьям я проходила, но из‑за плоскостопия меня не взяли. Но ведь все равно ничего бы и не получилось — война все поломала. Детство до войны у меня было довольно счастливое, насколько я помню. А потом началась война — и все.

■ ■ ■

К началу войны наша семья состояла из мамы, отчима, меня и моего младшего брата. Мне было 6,5 лет, когда началась война, а ему — 2,5 года. Бабушка, как я уже сказала, жила отдельно и вскоре, в первые дни блокады, умерла, хотя ей было всего 54 года. Но она так боялась войны! Помню, говорила моей маме (маму Александрой звали): «Шура, я войну не переживу. Я очень боюсь». И не пережила.

А мы с мамой, отчимом и братом жили на улице Большой Спасской. Потом я ее искала — сейчас это Проспект Непокоренных, станция метро «Площадь Мужества». А тогда здесь была еще окраина города. Наш дом был трехэтажный, первый этаж каменный, а два — деревянные. Дом отапливался печами, которые назывались голландскими, — большие печи, обложенные рифленым железом. Но они требовали много дров, и нам, когда началась блокада, ненадолго хватило того запаса, что был у нас во дворе, так что потом уже у нас, как у всех, была буржуйка, где жгли сначала щепки, потом пол, потом книжки. Как все.

Когда началась война, это было страшно. Я помню налеты¹, немецкие самолеты — мы их по гулу различали. Потом мама (а она тогда в положении была уже во второй раз) как‑то пришла и говорит: «Придется уехать». Какое‑то было постановление Ленсовета, что детей от 2,5 лет до 12 надо срочно вывезти из Ленинграда²; спасать нас надо было. И без родителей, только детские сады и ясли. И нас с братом вывезли. Как везли, я не помню, а привезли в Боровичи. Причем поместили меня и брата в разных местах: его ясли были в одном месте (потом выяснилось, что в 60 километрах от меня), а нас, несколько десятков детей постарше, разместили на местном аэродроме, в каком‑то доме культуры или ином подобном здании.

Аэродром немцы, конечно, в первую очередь стали бомбить. И, помню, прошел еще слух, что они, возможно, отравят нас газом. И когда начиналась тревога, нам надевали маски и маленькие противогазы — кому хватало. И мы шли, залегали в какие‑то рвы.

Бомбили, стреляли — в общем, страшно было. Но это продолжалось недолго. Нас, наверное, вывезли где‑то в середине июля. А потом в Ленинграде объявили: «Родители, спасайте своих детей!»³ Немцы начали как раз с той стороны наступать, и детей вывозили обратно уже не централизованно, а как кому повезет.

Приехала за нами мама, уже с животиком. Сначала она нашла меня, а потом поехала за братом и привезла его туда, где я была. Привезла, а он весь зеленый! Было много комаров, и детей мазали зеленкой. И мне очень ярко запомнилось, что он зеленый.

Составы шли в Ленинград, сцепленные из чего придется. Люди набивались в вагоны битком, ребят запихивали
через окна. Но поскольку мама была в положении, ей проводница уступила свое место, и так мы ехали.

Дорогу обратно я хорошо запомнила, потому что были совершенно жуткие налеты. Колея однопутная. Бомбежка, поезд останавливается, и мы все под откос, пока не кончится налет. У меня было летнее розовое платье с цветочками, и я все спрашивала маму: «А меня немцы не увидят?» — мне казалось, что мое платье такое красивое, заметное.

Сколько мы ехали, я не знаю. Помню, остановились на каком‑то разъезде, не доехав до станции, и очень долго стояли. Все спрашивали — в чем дело, почему не едем? Потом мама сказала, что перед нами разбомбили состав.

Когда мы вернулись в Ленинград, все стекла уже были заклеены бумажками. Но блокада еще не началась, мы возвратились за несколько дней до нее. Эвакуироваться мы уже не смогли, уже не вывозили⁴.

■ ■ ■

А дальше начались блокадные дни.

Поначалу были хоть какие‑то остатки в магазинах, по карточкам что‑то давали, хлеб. Какое‑то время мы еще питались нормально. Потом пришел голод.

Мама была в положении, она не работала и получала иждивенческую карточку. Зимой она родила. Наших соседей по квартире почти всех вывезли, но одна семья осталась — они ей и помогли родить. Она рожала дома, уже никаких роддомов не было⁵. Ребенок, который родился, пищал, а не плакал — от слабости. Мы с братом его называли Ванькой: «Ванька, Ванька!» Маме нечем было его кормить, и он прожил недолго. Я только помню, как она его завернула в пеленочку и куда‑то отнесла. Потом, уже после войны, я спрашивала: «Мам, а где ты Ванечку похоронила? Куда его отнесла?» — «Какого Ванечку?» — «Ребенка, которого ты родила». — «Какого ребенка? Я тебе ничего про это не говорила». Мама не была суровым человеком, она очень веселая была. Но этим мамам, которые пережили блокаду, им, наверное, просто было очень тяжело все это вспоминать. Это характерно для многих мам‑блокадниц. Я же с ними разговаривала потом, и о блокаде они если что‑то и рассказывали, то очень редко и нехотя.

Когда мама родила, она, видно, себя плохо чувствовала, и мне пришлось повзрослеть. Я ходила уже сама за хлебом в булочную и за снегом — воды‑то не было. У нас напротив был пустырь на месте какого‑то завода, который разбили. И я ходила туда с кастрюлей. Я так жалею, что я ее не сохранила, — хороший был бы экспонат в музей. Кастрюля алюминиевая, глубокая и широкая, веревка привязана — как ведро получалось, и вот так я набирала этот снег. Потом, когда мы уже эвакуировались через Ладожское озеро, нам давали щи, и мама ходила с этой кастрюлей за щами. А в эвакуации это был подойник. Мама как‑то собрала денег и купила корову, которая мало молока давала. Эту корову мы назвали Манька. Она была такая красивая и добрая! А я молоко всю жизнь не любила, но там, наверное, пила.

■ ■ ■

Когда была воздушная тревога, мы сидели в коридоре на сундуке, никуда не ходили. Слушали радио: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!» И метроном.

Стекол в окнах давно не было — наверное, их забили досками. Внутри на них, я помню, висели одеяла. Было темно, из плоских банок с гуталином делали коптилки.

И еще один жилец у нас в квартире оставался, немец, уже очень старый. Его семью в начале войны вывезли, и он остался один, умирал. Наши окна выходили во двор, а его на улицу, и он мне, я помню, говорит: «Веточка, кушать хочется. Я смотрю: люди там лежат. Ты мне вот это вот местечко мягкое принеси», — и на ляжку показывает. Мама, когда услышала такой разговор, запретила мне к нему ходить.

Булочная у нас была сравнительно недалеко — мне потом ее расположение помогло даже восстановить наш адрес, когда я много лет спустя приехала за справкой, что я блокадница. Так вот, идешь, надо еще стоять в очереди, а иногда хлеба и нет. А хлеба мне надо было на четверых: отчим, мама, я и брат. Отчим, наверное, тоже получал карточку как иждивенец, потому что он не работал, свалился. Многие мужчины очень тяжело голод переносили, быстро в дистрофиков превращались. Так что он лежал. Лежал и иногда по ночам грыз сухарь. Откуда он его брал, не знаю — может, ему с работы приносили, так‑то он был инженер с каким‑то военным уклоном. А я лежала и слушала, когда он начнет этот сухарь грызть. Меня это так раздражало! Он никогда не делился — ни сыну не давал, ни мне. А я, когда ходила за хлебом, приносила все сполна. И никто из нас⁶, с кем я ни говорила, крошки и довесок не съедал. Сколько тебе отвесят, столько ты и приносишь, потому что все делилось поровну на всех...