В Россию!

Слова «Россия» и «русские» Адан услышал рано: его детство и отрочество пришлись на период наполеоновских войн, а когда в марте 1814 года русские войска вступили в Париж, одиннадцатилетний подросток с радостью наблюдал это торжественное зрелище. «Оккупация Парижа союзниками в нашей семье была воспринята как освобождение. Помню, как в день вступления войск в город отец повел меня и брата смотреть, как шествует эта огромная армия по бульварам; церковь Мадлен еще не была достроена, и, разместившись на одной из строящихся колонн, мы видели проехавшего мимо Российского Императора», — вспоминал позднее композитор1.

Через несколько лет поступив в Парижскую консерваторию в класс композиции Адриена Буальдье2, Адольф-Шарль услышал добрые слова о России уже от своего педагога, который служил при дворе в Петербурге (1804–1811), гастролировал в Москве (1808) и часто вспоминал о пребывании в этой северной стране, рассказывая, что там с большим уважением относятся к музыкантам3. Так сложилось, что первая опера Адана «Петр и Екатерина» (1829) написана на русский сюжет: «В моей пьесе было всего четыре действующих лица — Петр Великий, Екатерина, солдат и поставщик»4. «Несколько дней спустя после премьеры “Петра и Екатерины” один автор, пользующийся популярностью, <…> предложил мне свою стихотворную пьесу в трех актах. <…> Сюжет опять был русский, название пьесы — “Данилова”. Она показалась мне интересной, и я немедля приступил к работе»5. Опера была поставлена в 1830 году.

Решение о поездке в Россию композитор принял после получения письма от гастролировавшей там прославленной балерины Марии Тальони6: «Мадемуазель Тальони, для которой я написал “Дочь Дуная”, уже год как находилась в России; она хотела, чтобы я приехал и написал ей новый балет»7. И А.-Ш. Адан, уже имевший удачный опыт работы за рубежом — в Англии, к тому же окрыленный небывалым европейским успехом своей комической оперы «Почтальон из Лонжюмо» (1836), решает отправиться в далекую северную страну. «Адан не мог теперь думать ни о чем, кроме своего путешествия в Россию. Он выехал из Парижа 29 сентября, затем в Гавре пересел на корабль и прибыл в Санкт-Петербург 13 октября [1839 года]», — сообщал первый биограф композитора Артюр Пужэн8. Сам Адольф-Шарль вспоминает: «Император9 принял меня великолепно»10, а Артюр Пужэн, которому довелось беседовать с вдовой композитора, раскрывает некоторые любопытные детали: «Как только император узнал о его приезде, он приказал дать “Деву Дуная”11 и посетил ее лично вместе со всем двором. Адан был осыпан почестями, его и мадемуазель Тальони вызывали множество раз, и на вечернем приеме после спектакля его представили императору, принявшему его весьма благосклонно и просившему сочинить кавалерийский марш для его гвардии»12.

Бегство из Петербурга

В Петербурге Адан встретил своего друга еще со школьной скамьи — Эжена Демара13, возлюбленного Марии Тальони, который сопровождал ее в Россию. К слову, композитор тоже прибыл в Россию не один, а с ученицей — певицей Шери-Куро, его будущей второй супругой (в скобках заметим: в Париже у него остались жена и сын). Но вскоре последовала череда печальных событий: «Мне довелось стать свидетелем смерти, едва ли не на моих руках, моего товарища по коллежу Эжена Демара. <…> Я желал следовать пешком за траурным кортежем, отчего сильно промерз, возвратился домой больным и в течение двух месяцев находился между жизнью и смертью. Случай помог мне найти в Санкт-Петербурге двоюродного брата, о существовании которого я не подозревал; он оказался известным врачом. Именно благодаря его неустанным заботам и особенно горячему участию одной особы, которая сегодня носит мое имя, я обязан тем, что не умер от болезни»14. Выздоровев, Адан оказался перед необходимостью исполнить обязательство — написать для Тальони новый балет, хотя и он, и она испытывали единственное желание — поскорее уехать из этой страны со столь суровым климатом. Однако балерину связал ангажемент, а композитора — обещание, данное царской чете: «Император Николай, который любезно принял посвящение партитуры “Престонского пивовара”, выразил желание увидеть это сочинение на сцене, пока Адан находится в России»15. А парижская «Газетт мюзикаль» сообщала: «Г-н Адан будет дирижировать оркестром на первом представлении согласно желанию императрицы, с живым участием относящейся ко всему, что касается автора “Почтальона из Лонжюмо”, ее любимой оперы»16. Поэтому Адан в спешке сочинял новый балет «Морской разбойник» («Пират») и одновременно репетировал оперу «Престонский пивовар» с немецкой труппой. Первым увидел свет рампы балет (1840); императрица благосклонно приняла посвящение ей этого произведения. Однако, несмотря на успех и оперы, и балета, осыпанному дарами и обласканному при дворе композитору после перенесенных треволнений все здесь виделось в мрачном свете. Вот как он отзывался в письмах о столичной музыкальной жизни: «В Петербурге существуют труппы немецкая и русская, которые вместе с балетом дают спектакли в Большом театре17. Театр великолепен, и балет также, но оперные труппы слабы чрезвычайно. Оркестры посредственны. В немецкой труппе можно отметить двух‑трех певцов на первые роли. Русская труппа несравненно слабее. <…> Хоры слабы, ансамбля никакого. <…> Здесь имеются любители серьезного значения. <…> Непонятно, как при всем этом можно терпеть такой плохой театр. Но здесь все поглощают танцы [т. е. балет]»18. В своих воспоминаниях Адан пишет: «Я совершенно пал духом и не мог более оставаться в России. Некто Кавос, музыкальный директор императорских театров19, внезапно умер; мне предложили его место, но даже тридцать тысяч рублей не прельстили меня, и у меня хватило ума отказаться. Во время навигации в Россию легко добраться пароходом, пока не настали сильные холода. Но когда приходит зима, сообщение с ней затрудняется. Я вынужден был в одиночку нанять дилижанс, чтобы добраться до границ России. К счастью, нашлись два попутчика, и, чтобы выехать за переделы России, нам пришлось заплатить 1100 рублей и провести одиннадцать ночей в отвратительном экипаже»20.

«Парижская тайна»
двух композиторов

Но все же одно сильное музыкальное впечатление Адан из России увез — это православные богослужения. Он находил, что «религиозная музыка превосходит все другие виды музыкальных сочинений в России, потому что лишь она оригинальна и ни малейшим образом не подражает иным нациям ни по своему звучанию, ни по исполнению»21. В частном письме композитор так восхищенно отзывается об Императорской придворной певческой капелле, сопровождавшей дворцовые богослужения: «Нельзя вообразить себе вокального исполнения более совершенного, как исполнение капеллы, и таких невероятных басов, какие слышишь там. Они спускаются до la ниже строчек ключа в fa. Я бы не поверил этому, если бы не слышал собственными ушами. Как жаль, что певцы эти не могут никогда быть отвлечены от своей службы! Можно было бы извлечь неслыханные эффекты из этих вокальных масс, приученных к идеальной чистоте исполнения без содействия какого бы то ни было музыкального сопровождения»22. Однако известно, что капельмейстером капеллы в 1837–1839 годах служил выдающийся русский композитор Михаил Иванович Глинка (1804–1857). Допустимо предположить, что тогда могло состояться личное знакомство двух замечательных композиторов, к тому же ровесников. Адан, находясь в России, общался с кругом музыкантов, в который входил и Глинка. В том же частном письме из Петербурга француз называл их имена: «Полковник Львов, скрипач первоклассного достоинства и хороший композитор23, князь Волконский, отличный виолончелист, его брат, кн. Григорий Волконский, образованный музыкант, владеющий прекрасным басом, кн. Кочубей, владеющий таким же тенором, и пр.»24. Также Адан упоминает, что побывал на опере М. И. Глинки «Жизнь за Царя» (написана в 1836 году), музыка которой ему запомнилась: в 1845 году в парижской Гранд-Опера состоялась премьера нового балета Адана «Своенравная жена», «среди лучших отрывков которого была мазурка, основанная на мотиве из Глинки»25. М. И. Глинка же в это время как раз находился в Париже, куда выехал в июне 1844 года, и именно в 1845 году написал свою знаменитую «Арагонскую хоту» («Испанскую увертюру № 1»). Впервые Глинка мог услышать народный испанский танец хоту в Петербурге в 1840 году — это был эффектный номер для Марии Тальони в балете Адана «Морской разбойник» («Пират»). Пересекались ли когда‑нибудь пути этих двух композиторов в Париже? Об этом мы не нашли упоминания ни у одного из них, но документальные источники свидетельствуют в пользу парижских контактов. Например, 4 апреля 1845 года, когда оба композитора находились в Париже, Адан пишет хорошо знакомому ему еще по Петербургу певцу‑любителю князю В. П. Голицыну: «Мой князь! Если любительский спектакль не покажется Вам слишком скучным, и если Княгиня и Вы смогли бы извинить его посредственность, то сообщаю вам, что в ближайшую среду, 9 апреля, это развлечение состоится по адресу <…>»26. А 9 апреля записку Голицыну посылает уже Глинка, прося помочь с его концертом, назначенным на 10 апреля, инициатором которого и выступил В. П. Голицын: «Зимой приехало много моих знакомых соотечественников. Между ними князь Василий Петрович Голицын (тот, у которого я живал на Черной речке). Он и другие приятели и русские барыни уговорили познакомить Париж с моей музыкой, и я по глупости согласился на то»27. Позже в письме к матери Глинка сообщает: «Главным помощником мне в этом деле был князь Голицын (один из моих приятелей, с которым 18 лет тому назад мы жили на Черной речке). Он доставил мне трех артистов и дал на издержки 1500 франков взаймы»28. Возможно, на этом концерте присутствовал и А.-Ш. Адан. Сам же Михаил Иванович упоминает о знакомстве в Париже с композиторами Даниэлем Обером и Гектором Берлиозом. О пребывании его в Париже ничего не пишет и Адан. Вне сомнения одно: музыку друг друга они знали.