Сад дома А. А. Бахрушина на Лужниковской улице.
1897–1905 годы

Слово «сад» в русском языке обычно подразумевает и место отдыха и прогулок, и плодовые деревья. В отличие от многих иностранных языков, где сад‑парк и фруктовый сад обозначаются разными словами. В этом, кажется, есть глубокий смысл: для нас созерцательное удовольствие и «плоды земные» соединены вместе, а не разнесены по разным отсекам сознания. 800‑летняя история московских садов показывает, что в нашем городе всегда любили соединять созерцательность и гастрономию — а как же иначе, если прогулка по аллеям отлично сочетается с поеданием яблок или вишен!

Если есть на земле подобие рая, то это фруктовый сад — особенно в солнечный августовский день, когда в тени ветвей ничуть не жарко, а на изумрудную мураву то и дело с глухим стуком падают созревшие яблоки. Да и в мае нет ничего приятнее, чем ходить по дорожкам, наслаждаясь видом цветов — яблоневых, грушевых, вишневых, любых — и чувствуя их тончайший, почти неразличимый аромат.

Мы не можем жить в саду, находясь в городе — мы изгнаны из рая, у нас есть ежедневные дела. Но если нельзя жить в раю, то можно приблизить рай к себе — и поэтому русские старинные города буквально утопают в садах. Впрочем, отчасти это верно и для наших дней: экономика настаивает на каменно‑стеклянных джунглях из высоток, построенных окна в окна, но каким‑то чудом сады и садики прорастают на каждом свободном пятачке земли. А в них — нет‑нет, да и яблоню увидишь, или хотя бы вишню‑малину. Просто потому что это — один из образов счастья.

В предыдущие столетия, пока высоток еще не изобрели, было, конечно, еще нагляднее. «Чудная панорама столицы: неоглядная масса зданий средь зыбкой зелени садов», — это мог бы написать любой путешественник издалека, побывавший в Москве доиндустриальной эпохи, а пишет поэт дачной жизни XIX века Сергей Любецкий. В этом смысле — холмы, сады, усадьбы — Мос-ква тогда вполне походила на Рим, тоже утопающий в зелени «выше крыш». Впрочем, отличие от западных старых городов всегда существовало: русские садовники (а главное, землевладельцы) всегда были практичнее, и сад был и остается местом, где эстетика встречается с гастрономией. Поэтому — не столько цветы, сколько «плодовитые деревья», кустарники и полезные овощи с травами.

И ошибется тот, кто подумает, что этот культ садовой пользы был и прошел. Ничего подобного: вот, скажем, на бульварах городов на юге Европы растут чисто декоративные апельсины и мандарины, которые никто даже не порывается есть (потому что не свое, потому что не нужно, да и, вообще говоря, эти мандарины невкусные)... А в мос-ковском Коломенском, а также на проспекте Вернадского, на Можайском шоссе и еще в десятках мест Мос-квы — каждую осень люди собирают яблоки, чтобы съесть просто так, испечь пирог, сварить компот или варенье. Зона рискованного земледелия, каждая травинка — витаминка, и это правильно.

К тому же значительная часть года на Руси — постная. А уж в монастырях, как известно, мясо не едят в принципе, зато с «плодами земными» ограничений практически нет. Так что неудивительно, что первыми садами у нас — в том числе в Москве — были, похоже, монастырские. Из них мало что уцелело — урезаны вместе с церковными землями, застроены. Но по дошедшим планам и сохранившимся за пределами Москвы образцам мы знаем, что атрибутами монастырского сада были и плодовые деревья, и ягодные кустарники, и грядки с овощами между ними.

В монастырях, конечно, особо молились «об изобилии плодов земных», но не забывали и о хозяйственной стороне: участки планировали так, чтобы стены и постройки монастыря служили естественным отражателем солнца, подсвечивающим грядки и деревья. А также защитой от ветра. И это работает до сих пор: на Крутицком подворье каждый год исправно цветут абрикосы, и проходящие мимо послушники радостно расскажут о том, что деревья эти сажались еще по благословению Сергия Радонежского. Кстати, здесь же на Крутицах впервые попробовали устраивать сады «голландского типа» — то есть регулярные, с беседками и фонтанами, и было это еще во времена царя Алексея Михайловича.

До этого же все было достаточно утилитарно. «А сад разводити, — писалось в «Домострое», памятнике XVI века, — от древа до древа по три сажени и больше — ино яблони растут велики, обилью и всяким овощам не помешает расти, а как будет густо, от ветья под деревом не растет ништо». Стало быть, плотность посадки диктовалась вполне хозяйственными соображениями.

Царские яблоки

Монастырским садам подражали царские, тем боярские, а уж боярские «причуды», по возможности, брали на заметку и зажиточные мещане. «В результате вся Москва запестрела в садах, — пишет Арнольд Регель в книге «Изящное садоводство и художественные сады» 1896 года. — Но этого мало: монастыри повлияли на крестьянское население, которое благодаря им усердно принялось за плодоводство и огородничество».

Заметим, конечно, что крестьянам ближе было именно огородничество — урожай овощей, очевидно, можно снять с участка в первый же год, а фруктовый сад, высадив, нужно «кормить» десятилетие, так что не каждый крестьянин мог заморозить свои инвестиции на столько лет. Поэтому здесь и далее мы говорим о тех, кто такую возможность, безусловно, имел.

В первую очередь, это дворцовое ведомство — при князьях, царях и императорах. Царские сады были в Кремле, в пределах Белого города: в Васильевском саду у Яузских ворот Белого города росло во времена Алексея Михайловича «10 199 дерев, да в грядах 2837 дерев». Преображенское — три сада, Коломенское — шесть, Измайлово и Покровское — тоже по три сада, Воробьево, что на одноименных горах — два. Большие государевы сады были в Замоскворечье, на Пресне и даже в таких удаленных «подмосковных» местах, ныне ставших Москвой, как Коньково.

Васильевский сад, занимавший большую часть нынешней Ивановской горки, — был заложен великим князем Василием Дмитриевичем, сыном Дмитрия Донского и мужем литовской княжны Софьи, дочери великого князя литовского Витовта Кейстутовича. Историки изображают Софью Витовтовну женщиной деловитой, энергичной; неудивительно, что именно при ней в Москве появился первый большой «гражданский» сад. Так или иначе, основан он на рубеже XIV и XV веков, и место — теперь это Солянка-Хитровка-Маросейка — было удобным: там текли заключенные сейчас в коллектор речки Рачка и Сорочка. Рачку каждый год можно видеть «на поверхности» в дни сильных дождей — а тогда она была не помехой, а естественным источником для полива деревьев и грядок.

В XV веке разбивать фруктовые сады князьям явно понравилось: рядом со «Старыми садами» (откуда и название Старосадского переулка, и церковь в Старых Садех) появилась новая территория, Воронцово поле — где эти сады были расположены, очевидно по одноименной улице. Ближе к Мос-кве‑реке сад появился на Царицыном лугу. А после одного из мощных мос-ковских пожаров, уничтоживших застройку Замоскворечья напротив Кремля, великий князь Иван III распорядился отдать под сады нынешний Болотный остров — отсюда и пошли три Садовнические слободы, одно-именная улица и набережная.

В итоге в начале XVII века шведский посланник Петр Петрей упоминает в своих воспоминаниях не только о виде царских садов, но и о великолепных плодах, которые здесь умели выращивать. Об этом же говорит и живший в России его современник Жак Маржерет. Здесь же начали вешать на ветви яблонь клетки с экзотическими «райскими» птицами. А также строить типично парковые формы: водоемы с каскадами, расписные беседки с картинами-«обманками», резные ограды. И, конечно, теплицы для овощей и цветов.

Документы времен Алексея Михайловича дают возможность вглядеться в Нижний Набережный сад Кремля подробнее: в открытом грунте из деревьев здесь росли яблони, груши, ягодные кустарники, цареградские (сейчас — грецкие) орехи и даже персики. Причем персики чаще всего не вызревали, а вот орехи исправно приносили урожай. В парниках росли тюльпаны, махровые пионы, белые и желтые лилии, гвоздики, мальцы, редкие душистые травы.

Уход за садом был настолько хорош, что хватило на четверть века после того, как российские цари покинули московский Кремль: при императрице Анне Иоанновне очередная роспись показала, что 24 яблони и восемь груш продолжали плодоносить в уже заброшенном саду при покинутом Набережном дворце.

Лучшими садовниками в Москве, кстати, изначально были выходцы из Коломны — об этом пишет в своей истории села Коломенского 1809 года А. Ф. Малиновский. В пригород Мос-квы, в великокняжеское удельное село, они попали в 1237 году, спасаясь от Батыя, — коломенцев считали «исстари искусными в садоводстве», отсюда и дворцовое село получило имя Коломенское и садоводческий «профиль». А через 300 лет квалифицированных садовников в Мос-кве было столько, что хватило сразу на три Садовнические. В Верхних, Средних и Нижних Садовниках во времена Ивана Грозного и удалого купца Калашникова насчитывалось 400 дворов.

Государев сад был позже и у Верхнего Пресненского пруда, на него ссылается краевед П. В. Сытин, цитируя описание «Государева нового сельца Воскресенского». Недалеко был большой дворцовый сад, площадью 63 га, отмечает Сергей Романюк в книге «Москва за Садовым кольцом». И цитирует документ все того же XVII века: «А в том саду садового строения 2400 яблонь по местам на грядах… 250 кустов вишняку, 112 гряд смородины красной. У того саду садовников 13 человек». Самый интересный участок сада, судя по планам, был непосредственно у устья реки Пресни, его окружала деревянная ограда с двумя воротами, а за ними домики садовников.