Юрий Владимирович Новосильцев, выпускник 2‑й московской специальной артиллерийской школы на Кропоткинской улице (нынешней Пречистенке), дом 12. По дружбе, по тому удивительному братству, что сохранили ее выпускники на всю жизнь, долгую или совсем короткую, школу эту сравнивали с пушкинским Лицеем. Ее знают и помнят многие, но сейчас — о Юре: ведь больше рассказать о нем некому. Он был единственным сыном у родителей, которых давно нет, а его папа считал меня своей названой внучкой.

На фотографии выпуска 1940 года Юра — в среднем ряду, пятый слева, самый высокий. Очень серьезный и сосредоточенный, одухотворенный и почти взрослый. Весна, десятый класс, ему еще нет восемнадцати. Он мечтал быть военным, артиллеристом, как отец, Владимир Аркадьевич, полковник, участник Первой мировой.

Без вести павший

Старший лейтенант Юрий Новосильцев погиб летом 1942‑го. До контрнаступления под Сталинградом, в котором советская артиллерия сыграет решающую роль, было еще далеко — несколько страшных месяцев.

…Их оставалось шестеро — молодых ребят, на маленьком клочке земли, который надо было удержать. Командир их бросил — просто сбежал. Они этого не знали; думали, ушел за подкреплением и погиб. Они держались — одни, с уже замолчавшим орудием, против танков. Погибли все шестеро. О том, что командир их предал, отцу Юры Владимиру Аркадьевичу рассказал через несколько лет после войны однополчанин сына. Юрий Новосильцев до сих пор числится пропавшим без вести. 31 октября 1942 года ему должно было исполниться двадцать, но он навсегда остался девятнадцатилетним.

Владимир Аркадьевич был другом нашей 29‑й школы (она располагалась в здании бывшей 2‑й артиллерийской), принимал участие в создании нашего музея боевой славы, передал Юрины письма, школьные тетради и, пока позволяло здоровье, часто заходил к нам.

Мы познакомились весной 1981 года. Я пришла к нему в маленькую квартиру на Плющихе как тимуровец, когда училась в шестом классе. Мы жили рядом, и я, конечно, настроилась помогать отцу погибшего выпускника (Юриной мамы Надежды Дмитриевны давно не было в живых.)

Высокого, статного, с прекрасной военной выправкой, Владимира Аркадьевича трудно было назвать стариком, хотя было ему почти восемьдесят пять. «Не надо мне помогать, я справляюсь сам, — сказал он, угощая меня чаем. — Ты приходи, мы просто посидим, поговорим».

И стал рассказывать о Юре.

О том, как он учился, как уезжал в Ленинград, в артиллерийское училище. Показал Юрин карандашный портрет, нарисованный его другом. Любимую игрушку маленького Юрочки, милого мягкого Бибабошу, которого родители сохранили. Называл сына только так — Юрочка. Еще говорил о том, как его самого, опытного командира, преподавателя Артиллерийской академии, на фронт не взяли — по возрасту и потому, что «ваше дело учить молодых офицеров».

«Понимаешь, деточка, это я должен был быть там, в этом огне, я, опытный, уже воевавший офицер, а не он, Юрочка, совсем мальчик», — с болью, которая так и не утихла с годами, сказал мне в тот вечер Владимир Аркадьевич. А когда я уходила, спросил: «Можно я буду считать тебя своей внучкой? У меня ведь внуков нет...»

Я, тринадцатилетняя девчонка, шла домой и плакала.

С надеждой на встречу

Мы дружили пять лет. Когда я закончила школу, Владимир Аркадьевич меня поздравил и так грустно то ли спросил, то ли сказал: «Ты теперь меня бросишь, у тебя же не будет времени на старика». Время, конечно, нашлось. И были у нас еще посиделки на Плющихе, долгие разговоры, его рассказы о старой Мос-кве, о дирижаблях, трамваях, гимназии, о Первой мировой и, конечно, о Юрочке.

Однажды Владимир Аркадьевич попросил: «Если будешь в Сталинграде, поклонись за меня Юрочке и всем, кто лежит там вместе с ним, положи цветы — я туда уже не доберусь. Вот скоро исполнится девяносто, — и тогда уйду... к Юрочке».

Девяносто ему исполнилось 13 июня 1986‑го. А ровно через неделю его не стало. Что это было — предчувствие? Может быть. Тем же летом я побывала в Волгограде — так совпало. Поднялась на Мамаев курган, положила цветы, долго стояла там. Помню, подумала тогда: «Это тебе, Юра, Юрочка — от папы». Вот только рассказать об этом было мне уже некому.

С тех пор прошло сорок лет. Как я жалею теперь, что после ухода Владимира Аркадьевича не взяла ни Юриного портрета, ни его любимого Бибабоши, не сохранила... Не подумала тогда об этом, не догадалась. Наверное, все это было выброшено за ненадобностью чужими людьми.

Юрино имя — на мемориальной доске в нашем музее, среди более чем трехсот имен выпускников 2‑й московской спец-артшколы, погибших на фронтах Великой Отечественной. Он воевал совсем недолго — всего четыре месяца. Жизнь лейтенанта на фронте, тем более на передовой, в первый, самый тяжелый год войны была короткой: пехотинца — две‑три недели, артиллериста — чуть дольше, как повезет. Везло немногим.

Перечитываю Юрины письма, фронтовые «треугольники», сохранившиеся в фондах нашего музея, куда много лет назад принес их Владимир Аркадьевич. Они написаны карандашом, очень аккуратно, красивым почерком. Сколько в этих строчках любви, даже нежности, такой неожиданной в совсем юном, к тому же военном человеке. И сколько мужества, решимости биться с врагом. Готовность отдать жизнь за родину, за победу — и тоска по дому, по Москве, по родителям, с которыми расстался летом 1941‑го еще курсантом. Думал ли, что навсегда? Нет, не думал. В каждом письме — тревога за них, желание их успокоить — и надежда на скорую встречу.

«С удовольствием выходишь из хат погреться на теплый весенний воздух»

15 марта 1942 года

Здравствуйте, дорогие папа и мама!

Вчера получил мамино письмо... Жаль, что долго письма идут, особенно в такое время, когда события развертываются с чудовищной быстротой. Жизнь очень разнообразная, богатая оставленными впечатлениями и даже веселая. Почему‑то хочется все время заглядывать в будущее, т. к. я никак не могу себе представить того, что будет завтра, не говоря о более дальних сроках. Чувствую, что мы должны еще встретиться, но не знаю когда. Вы меня, наверное, не узнаете, как ни странно, но я здорово поправился, несмотря на тяжелую фронтовую жизнь.

Плохо, что сейчас нельзя ничего загадывать. Я строю строго в душе радужные планы и не хочу ими ни с кем делиться, т. к. какое‑нибудь роковое событие может ежеминутно обратить их в ничто.

Я люблю вспоминать прошедшее время, ребята говорят, не впадай в детство, но мне кажется, что я не такой уж взрослый, а воспоминания о счастливом времени, прожитом с моими дорогими родителями, очень глубоки и неизгладимы из памяти. Сейчас я ничего не могу обещать по понятным причинам, но я дал себе клятву посвятить свою жизнь заботе о милых и дорогих мне папе и маме, т. к. за это время я многое увидел, узнал, понял и оценил. Ведь все‑таки очень мало счастливцев, имевших такую радостную и светлую жизнь, как я. Теперь главное берегите себя там... а я себя сберегу здесь. Сейчас весна вступает в свои права, и с удовольствием выходишь из хат погреться на теплый весенний воздух. В такие минуты особенно хочется жить.

...Спешу, чтобы письмо успело сейчас, т. к. отправляется почта. Желаю вам мои дорогие здоровья и всех благополучий. Давайте будем думать о скорой встрече.

Привет всем.

Целую. Юра

«…Работаю с утра до ночи»

4 апреля 1942 года

Здравствуйте дорогие папа и мама!

Вчера получил письмо из Баку. Они пишут, что Вы моих писем еще не получали и все время беспокоитесь. Думаю, что сейчас... вы уже имеете мои письма. Я писал часто, как мог. Живу сейчас неплохо, здоров.

Когда есть работа, работаю с утра до ночи, а как работы нет, немного скучаю. У меня есть замечательный друг Вася Махин... С ним я делю свои радость и горе... Мне теперь он особенно дорог, т. к. в момент, когда я так далеко от своих родных и не с кем поделиться своими переживаниями, хороший товарищ очень поможет.

Будьте счастливы и здоровы.

Целую крепко. Юра