Анатолий Зверев и Дмитрий Алимов. Фотограф В. Сычев

Предисловие публикатора

А. Т. Зверев родился в Москве, в Сокольниках. Учился рисованию у Николая Васильевича Синицына¹. В 1954-м поступил в Московское областное художественное училище памяти 1905 года, но был вскоре оттуда исключен «за богемно-анархическое поведение». Работы Зверева как представителя нонконформистского искусства экспонировались на квартирных выставках, а в 1957 году их увидели гости VI Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве. Постепенно росло число почитателей творчества художника — как в СССР, так и за рубежом. Со временем его произведения попадали в музеи и частные коллекции США, Германии, Греции. Персональная выставка прошла в Париже (1965). На родине при жизни Анатолия Тимофеевича подобное событие состоялось лишь в 1984 году. Скончался он в возрасте 55 лет; прах покоится на Долгопрудненском кладбище. Ныне А. Т. Зверев считается одним из ярчайших представителей второй волны русского авангарда (1950–1960).

Мнения о нем часто противоположны. В высказываниях современников он предстает то ангелом, то демоном. Да, Зверев не вписывался в нормы поведения, привычные для большинства: одевался как попало, не следил за собой, говорил заумно. Лишь немногие его любили, выдерживали общение с ним. И сегодня свидетельств именно таких людей особенно не хватает. Поэтому по моей просьбе были написаны два мемуарных очерка об А. Т. Звереве. Авторы этих очерков — Наталья Георгиевна Костаки и Владимир Александрович Титов — друзья и коллеги Анатолия Тимофеевича².

Наталья Георгиевна Костаки: «РАБ БОЖИЙ АНАТОЛИЙ»

Мои первые воспоминания о Звереве относятся к 1959 году, хотя он появился в нашей семье гораздо раньше. Но именно лето 1959-го мне запомнилось, поскольку Анатолий провел его у нас в Баковке³.

Баковка, Советский тупик (впоследствии был переименован в переулок). Здесь в одноэтажном деревянном доме № 5 жил брат отца⁴ Дмитрий. С его разрешения отец в 1950-х годах надстроил второй этаж. Каждое лето наша семья отдыхала в Баковке.

Дом на крутом склоне, участок, спускающийся вниз к оврагу, где течет небольшой ручеек, называемый «тухлянкой» — наверное, из-за сероводородного запаха. В нем водились пиявки и лягушки. Старые яблони в большом саду усыпаны яблоками. Каких только здесь нет: белый налив, коричные, антоновские… Мама⁵ варит варенье, дольки прозрачные, как янтарь, с изумительным ароматом. Плодов сумасшедшее количество, их собирают мешками и раздают многочисленной родне. Таких вкусных яблок я не ела больше нигде.

Семья большая, в доме постоянно проживает бабушка Леля — Елена Эммануиловна, мать моего отца. Она из рода обедневших дворян и священников. Строгая, с сильным характером, глава нашего греческого клана. Будучи в возрасте, страдая болезнью ног, мало ходила. В хорошую погоду сидела под огромным дубом у дома. Мы, дети, ее немного побаивались. Она нещадно гоняла нас за наши проделки и легонько постукивала своей клюкой сугубо в воспитательных целях. Было смешно — не досадно и не больно.

Дом в Баковке для нашей семьи являлся особенным местом, родительским гнездом. Перед бабушкой благоговели все ее сыновья (Николай Дионисович, Дмитрий Дионисович, Георгий Дионисович) и другие родственники. Ее слово — закон. Никому в голову не приходило спорить с ней. Она была настоящая греческая мать. В доме на праздники (особенно на Пасху) присутствовали все члены семьи. Бабушка восседала во главе огромного стола, вокруг дети, внуки, правнуки — и с нами Толя Зверев. Жены сыновей и внуков пекли куличи, готовили пасхи, и каждая приносила свой кулинарный шедевр. Когда дело доходило до сладкого, мужчины пробовали куличи, приготовленные разными хозяйками, оценивали. Конечно, главным в этой компании был мой отец. С его безошибочным вкусом он мог точно определить, какую пряность положили, достаточно ли сдобы. Мнения едоков воспринимались без обиды. Особенно весело было детям на этих праздниках жизни. Мы с удовольствием ездили в Баковку не только затем, чтобы принять участие в трапезе, но и предвкушая радость встречи с двоюродными братьями и сестрами.

Непонятно, как мы умудрялись размещаться в доме. Второй этаж — совсем крохотный, типа мансарды — состоял из двух комнаток, кухни и открытой веранды. Кухонное окно, откуда краем глаза можно было увидеть Можайское шоссе, выходило на овраг. Из кухни — дверь в спальню, где стояли кровать и комод. Ровно половину ее занимали стеллажи для картин (запасник), которые не уместились в московской квартире. Наверное, Толя Зверев ночевал именно там. Во второй комнате располагалось наше семейство — отец, мама, мы с братом и средняя сестра. Отсюда дверь вела на открытую садовую террасу, где в хорошую погоду было приятно позавтракать на свежем воздухе.

Толя неистово рисовал — не уставая, без надрыва, никто не просил его это делать, тем более не заставлял. Он не мог жить без своей страсти. Рисунок и Зверев — это одно целое. За день он успевал нарисовать десятки листов — в основном гуашь, акварель, темпера, иногда масло. Невозможно понять, как за короткое время ему удавалось создавать такое количество потрясающей красоты работ. Во второй половине 1950-х годов Зверев написал множество прекрасных вещей: целый цикл пастельных и масляных пейзажей, карандашных рисунков, акварельных и гуашевых портретов...

Как-то раз отец подал мысль, чтобы Толя попробовал нарисовать что-нибудь в супрематическом стиле. Звереву понравилась эта идея, и он с энтузиазмом принялся за дело. В результате появился ряд произведений, написанных гуашью и темперой, а также рисунки тушью.

Мы, дети, заворожено наблюдали это действо. Я и Саша, мой младший брат, пытались подражать Звереву: писали по сырой бумаге акварелью. У нас получались интересные детские картинки. Сохранилась одна моя акварель того времени, где на обороте написано рукой отца: «Наташе 10 лет, рисовала рядом со Зверевым». Даже отец зарядился зверевским неистовством и впервые в жизни взялся за кисть. Писал маслом по картону пейзажи, натюрморты, даже абстракцию.

Запасник в маленькой комнате год за годом пополнялся. Там была графика шестидесятников — Плавинского, Краснопевцева, Кропивницкого⁶ и других, папки с русским лубком, японская гравюра и прочее. Там же хранились ранние ученические работы Зверева — портреты учителей, родных, друзей. Толя привез моему отцу целый чемодан рисунков. На стенах комнаты — картины Свешникова, Рабина⁷ и других художников. Кроме того, в маленькой комнате находилось несколько поздних икон и мелкая медная религиозная пластика. Это было любимое место всей нашей семьи.

* * *

Шли годы. Отец опекал Толю как собственного сына, много сделал для его популяризации. Звереву заказывали портреты иностранцы, друзья, наши родственники. Отец покупал для него краски, холсты, кисти. Поскольку Толя не имел мастерской, то порой трудился в квартире отца на проспекте Вернадского. Комнату для него тщательно готовили. Укрывали мебель, паркетные полы застилали клеенкой, поверх укладывали газетные листы в несколько слоев, на них раскатывали большой лист ватмана. Кто-то приносил ведра и кастрюли с водой, открывали многочисленные банки с гуашью, доставали круглые малярные и обычные кисти, мастихины… Начиналось представление, привлекавшее многочисленных зрителей. Толя окунал большую малярную кисть (иногда и несколько кистей пучком) сначала в воду, потом набирал из банки гуашь чистого цвета, плюхал всю эту красоту на лист ватмана, предварительно смоченный водой. Затем тщательно промывал кисть, добиваясь ее абсолютной чистоты. После этого шел второй цвет, который частично ложился на предыдущий, затем третий, четвертый и так далее. Создавалось впечатление, что взмахами руки Зверева руководит некто извне. Это было волшебство, магия, абсолютно неясная непосвященному человеку. Только сам Толя понимал, что происходит.

Когда вода в ведре и кастрюлях становилась серо-черной, ее меняли. Пол и газеты становились мокрыми, на клеенке образовывались лужицы, но творца никто не прерывал — еще не взят заключительный аккорд. Закончив разбрызгивать гуашь, Толя берет в руки маленькие кисти и мастихин и несколькими движениями собирает этот хаос в единое целое. Сначала появляются глаза, нос, рот, губы, наконец — абрис лица, и мы видим изображение человека, позирующего ему. Это была фантастика. Ни один художник не мог так работать, как Зверев, которому не требовалось часами выписывать детали, чтобы добиться сходства. Оно выявлялось в течение нескольких минут. Портрет завершен.

На смену одной модели приходит другая, третья... После этого присутствующие, довольные и усталые от впечатлений, приглашались к столу хозяйкой дома — моей мамой Зиной, любимой женщиной отца, которую он боготворил, нежно называя Золотком, и которая была его тылом. От постоянных приемов многочисленных гостей мама утомлялась, но всегда оставалась на высоте. Она имела хороший голос и часто пела русские романсы под аккомпанемент шестиструнной гитары отца. В Зиночку, очень красивую женщину, отец влюбился с первого взгляда. Ее приглашали сниматься в кино, но ревнивый грек не дал на это согласия. Мама посвятила отцу свою жизнь и всегда была его другом и соратницей...