В.Ф. Аммон. Вид Москвы с Воробьевых гор. 1856 год

1838 год. Путь в 200 верст от Рязани до Москвы выпускник 1-й рязанской мужской гимназии Яков Полонский проделал за двое суток. Вздымая клубы пыли, повозка медленно тащилась по тракту, влекомая усталой лошадью. «В Москве смутно припоминается мне какой-то постоялый двор за Яузой и затем мое перемещение на Собачью площадку¹, в собственный дом моей двоюродной бабушки Екатерины Богдановны Воронцовой (урожденной Умской. — А. П.). Там отвели мне в мезонине, по соседству с кладовой и домашними припасами, две комнаты, и я перенес туда мой чемодан и мою подушку». И далее в воспоминаниях поэт пишет: «Старуха Воронцова была одною из типических представительниц тех барынь, которые помнили еще времена Екатерины II, и, еле грамотная, доживала век свой, окруженная крепостной челядью и приживалками, с которыми судачила, иногда играла в дурачки и беспрестанно, даже по ночам просыпаясь, упивалась чаем. Сиднем сидела она у себя дома вечно на одном и том же месте, душилась одеколоном, нюхала табак, ничем не интересовалась, кроме домашних передряг; вооружаясь хлопушкой, била мух, капризничала, щипала девок и посмеивалась».

Наскоро обустроившись, вчерашний рязанский гимназист отправился подавать документы в Московский университет. По пути он разглядывал дома, отстроенные после пожара 1812 года, любовался величественным Кремлем:

Я помню — разгорался день,

Но облака ходили низко,

А на Москве лежала тень.

От нас Москва была не близко,

Хоть и мелькали с двух сторон

Ее макушки. Ранний звон

Колоколов ее в тумане

Носился смутно над землей.

<...>

Я шел Москвой. Не позабуду,

Как после дождика с грозой

Над Воробьевыми горами

И над пустынными дворами,

И над садами, над рекой

Гас тихо вечер золотой;

Как с теплотой боролся холод;

Как подрумянен был и молод

Маститый Кремль с его стеной…

Как горячо горели главы

Его соборов…

На экзаменах рядом с Яковом сидел юноша по имени Аполлон Григорьев. «Тогда он был еще свежим, весьма благообразным юношей с профилем, напоминавшим профиль Шиллера, с голубыми глазами и с какою-то тонко разлитой по всему лицу его восторженностью или меланхолией. Я тотчас же с ним заговорил, и мы сошлись. Он признался мне, что пишет стихи; я признался, что пишу драму (совершенно мною позабытую) под заглавием “Вадим Новгородский, сын Марфы Посадницы”. Григорьев жил за Москвой-рекой в переулке у Спаса в Наливках². Жил он у своих родителей, которые не раз приглашали меня к себе обедать»...