Поиск

Из рода Боборыкиных

Из рода Боборыкиных

Неизвестный художник. Портрет Пелагеи Лукьяновны Друцкой-Соколинской, урожденной Боборыкиной. Бумага, акварель. 1827 год. Пушкинский Дом. Санкт-Петербург. Публикуется впервые


Неизвестный художник. Портрет Пелагеи Лукьяновны Друцкой-Соколинской, урожденной Боборыкиной. Холст, масло. Первая треть XIX века. Смоленский государственный музей-заповедник

По следам старинного портрета.

Думается, не зря сказано: «У историка, не имеющего в руках географии, встречается претыкание»1. Если в этом утверждении «географию» заменить «иконографией», оно останется столь же справедливым: без лиц не разглядеть эпохи.

Подбирая иллюстративный материал ко второму изданию своей книжки «Заглянуть за документ» (М., 2011), посвященной забытым родственным и свойственным связям М. Ю. Лермонтова, в том числе по линии Боборыкиных2, узнал, что в ИРЛИ хранится «альбом с акварельным портретом кн. Пелагеи Лукьяновны Друцкой-Соколинской, возможно ей и принадлежавший (Р. I. Оп. 42. № 78. 1827–1859 гг.), — в нем есть выписки на французском и немецком языках из Гофмана, Ж.-П. Рихтера, Мюссе, Ламартина, Сенанкура и даже Кьеркегора»3.

Удача: девичья фамилия княгини не названа, но знаю: Пелагея Лукьяновна Друцкая-Соколинская — урожденная Боборыкина, дочь Лукьяна Ивановича Боборыкина и его второй жены Евдокии (Авдотьи) Евгеньевны Кашкиной, двоюродная сестра декабристов С. Н. Кашкина и Е. П. Оболенского4, родная тетка Марии Львовны Симанской — родственницы и адресата двух записок поэта, одна из которых написана кровью.

Обращаюсь в Пушкинский Дом с запросом и вскоре получаю цифровую копию портрета. С акварельного поясного рисунка смотрит на нас в четверть оборота молодая прелестная голубоглазая женщина в красном бальном платье с белыми широкими рукавами; плечи обнажены, талия подчеркнута лентой, пышные черные локоны завиты и уложены по моде 1820-х годов. Портрет подписан по-французски и датирован: «Cte Pouline Droutzkoy née Bobarykin 1827»5, то есть «Кн[ягиня] Полина Друцкая урожденная Бобарыкина 1827». Подпись заключает загадку. Дело в том, что Полина стала княгиней Друцкой-Соколинской только 30 апреля 1830 года6. Романтическая история, связанная с ее замужеством, известна из мемуаров Е. А. Сабанеевой7 и в кратком пересказе с добавлением сведений из других источников выглядит так:

В браке с Евдокией Евгеньевной Кашкиной (1766–1843) тайный советник Л. И. Боборыкин (ок. 1747 — после 1815) имел троих сыновей — Евгения, Николая, Дмитрия8 — и трех дочерей. Старшая дочь Екатерина Лукья­новна (ок. 1797–1875) вышла замуж за Льва Александровича Симанского (1781–1841). Две другие носили по бабушке имя Пелагея. Старшая из них умерла в младенчестве. Смерть дочери произвела на Евдокию Евгеньевну гнетущее впечатление. Она тяжело заболела, но приняла болезнь безропотно как испытание свыше, после которого ей снова будет дарована дочь. И действительно, прохворав несколько лет, Евдокия Евгеньевна поправилась и родила дочь, названную опять-таки Пелагеей (светское имя Полина). Овдовев и разделившись с остальными детьми, Е. Е. Боборыкина жила в Москве с Пелагеей-Полиной, постепенно превратившейся в красавицу с синими глазами и иссиня-черными волосами. В поисках хорошей партии мать начала вывозить Полину в свет, не подозревая, что ее кроткая, «сосредоточенная и не очень сообщительная» дочка принимает ухаживания знатного, но небогатого князя Владимира Никитича Друцкого-Соколинского. Шел как раз 1827 год, когда Евдокия Евгеньевна нашла Полине жениха — некоего Сомова, гвардейского офицера, богатого и немолодого9. Однако свадьба расстроилась: Сомов вздумал проверить рядную запись (договор) на приданое. Оскорбленная этим Е. Е. Боборыкина прогнала его прочь, еще три года пыталась устроить счастье дочери по своему разумению, но под конец сдалась, и Пелагея Лукьяновна вышла по любви за штабс-капитана в отставке князя В. Н. Друцкого-Соколинского (1806–1875)10. Мы не знаем, владел ли князь искусством акварели, но с осторожностью можем предположить: рисунок в альбоме и, что более вероятно, подпись сделаны его рукой — как предвосхищение будущего, как обет, данный, когда влюбленным грозила, казалось, неминуемая разлука.

Сохранились ли другие изображения Полины Друцкой-Боборыкиной? Сохранились два, и оба обнародованы совсем недавно.

В 2003 году потомки четы Друцких обнаружили в старинном фамильном сундуке альбом с записями и рисунками, датированными 1827–1877 годами. В нем оказалось стихотворение, адресованное Пелагее Лукьяновне Боборыкиной, из чего сделали вывод: альбом принадлежал ей, следовательно, женский акварельный портрет, украшающий альбомный лист, пусть и не подписанный, запечатлел Пелагею-Полину Боборыкину11. Теперь, когда появилась возможность сравнить два изображения, с таким выводом, пожалуй, можно согласиться. Более того, оба портрета выполнены, по-видимому, примерно в одно время — до замужества модели.

Третий портрет, резко отличающийся от двух предыдущих, обнаружен в Смоленском государственном музее-заповеднике. Для его атрибуции потребовалось исследование надписи на обороте картины (холст, масло) в инфракрасных и ультрафиолетовых лучах12. В результате удалось разобрать: «укьяновны … ны … Друцкой … нской». «Наибольшие сложности вызывает почти утраченное имя изображенной девушки, — писала первый публикатор черно-белого изображения портрета Н. К. Вострикова. — Вероятнее всего, это имя Татиана, либо имя, начинающееся на “Пр”»13. В дальнейшем исследование с помощью графического редактора позволило прочитать текст следующим образом: «Пелагеи Лукьяновны княгини Друцкой … инской рожден Боборыкин…»14. Исследователи не пришли к единому мнению о времени создания портрета, написанного, очевидно, крепостным художником. Одни (я в их числе) считают: перед нами — Полина-Пелагея Боборыкина в возрасте 14–15 лет, другие — что это княгиня Друцкая-Соколинская, уже познавшая радость материнства (начало 1830-х годов).

Девочка, девушка, женщина, портреты которой представлены, прожила долгую жизнь. Родилась году в 1806-м, умерла предположительно после 1877-го. Была ли ее жизнь насыщенной событиями? Как посмотреть. Вот только два из них.

После подавления восстания на Сенатской площади и ареста Е. П. Оболенского среди его бумаг следственная комиссия обнаружила письмо на французском языке, посланное из Москвы в Петербург. Оно опубликовано в первом томе материалов по истории восстания декабристов. Приведем русский перевод:

«30 декабря.

Дорогой друг. 

Я получил твое письмо неделю тому назад и вопреки своему обыкновению не ответил на него тотчас же. 

Молчание мое вызвано грустным обстоятельством; я переживаю тягостные дни — моя бедная дорогая мать крайне больна, живу между страхом и надеждой. Ужасная неизвестность. Болезнь ее серьезна; правда, в настоящее время она чувствует себя довольно хорошо, и в этом отношении я имею некоторую надежду; однако силы ее угасают. Она почти не покидала своей постели с 18 ноября. Это меня пугает, у меня не хватает мужества говорить тебе о прочих дурных симптомах. Господи, сжалься над нами. Сердце мое переполнено скорбью. 

Тебе, конечно, известно через Симанского, что моя тетка Боборыкина узнала о смерти Евгения из письма, сообщавшего ей об этом без лишних церемоний. Она так добра, что скрывает свое горе не только от посторонних, но ей удалось также скрыть его от Полины; все это для того, чтобы известие это не дошло до моей матери. Смерть его очень подозрительна. Николай, хорошо знавший этого отвратительного Давыдова и бывший всегда его врагом, высказывает свою уверенность в том, что это дело Давыдова. Николай умоляет тебя, дорогой друг, упросить Грибоедова собрать точные сведения об этом деле. Это его обязанность — попытаться проникнуть в эту тайну. 

Прощай, дорогой друг, обнимаю тебя от всего сердца; присоедини к моим и свои молитвы о продлении жизни той, чья доброта делает честь сотворившему ее Богу. 

Прощай, прости за беспорядочное письмо. 

Твой друг С. К. 

P.S. Боборыкина не откажется помочь в деле Сергея, и она говорит, что дело это верное»15.

Комментируя материалы Следственного комитета «О порутчике князе Оболенском», историк А. А. Покровский верно определил, что автор письма — С. Н. Кашкин, двоюродный брат Е. П. Оболенского, и что здесь упоминается именно Александр Сергеевич Грибоедов, но ошибся, датировав письмо 30-м декабря 1825 года, то есть временем после противостояния на Сенатской площади и ареста князя. «Сопоставление имен: кн. Оболенского — Грибоедова — Давыдова — чрезвычайно интересно», — пишет он, полагая, что речь идет о Василии Львовиче Давыдове (1780–1855) — известном деятеле Южного общества16.

В начале письма говорится о болезни Анны Гавриловны Кашкиной, скончавшейся 30 января 1825 года17. Таким образом, письмо С. Н. Кашкина следует датировать 30 декабря 1824 года.

По словам Кашкина, петербуржец Л. А. Симанский (см. выше) рассказал Оболенскому: кто-то «без лишних церемоний» сообщил его теще Авдотье Боборыкиной о смерти сына Евгения. Боборыкина «скрывает свое горе не только от посторонних, но ей удалось также скрыть его от Полины (младшей дочери. — И.Р.); все это для того, чтобы известие это не дошло до моей матери».

Первенец Боборыкиных — Евгений Лукьянович Боборыкин (1793–1824), как и Евгений Оболенский, названный в честь общего деда — генерал-аншефа Е. П. Кашкина (1737–1796), окончил Институт инженеров путей сообщения (1820) и, произведенный в чин поручика18, получил назначение на Кавказ в четвертый округ Главного управления путей сообщения19. В Тифлисе он был представлен командующему Отдельным кавказским корпусом А. П. Ермолову, сошелся с отличившимся впоследствии при взятии Карса Н. Н. Муравьевым (они вместе музицировали20) и А. С. Грибоедовым.

Именно Евгений Боборыкин, а не (как утверждается) его однофамилец Дмитрий Александрович Боборыкин, умерший в Имеретии от горячки 3 сентября 1820 года21, чуть не спровоцировал поединок между Н. Н. Муравьевым и А. С. Грибоедовым. 5 февраля 1822 года на обеде у А. П. Ермолова Грибоедов насмешливо отозвался о Муравьеве в отсутствие последнего. Утром следующего дня Н. П. Воейков, адъютант Ермолова, зашел к Муравьеву и застал там Грибоедова. Отведя хозяина в другую комнату, Воейков только намекнул на вчерашний случай, но не сообщил ничего конкретного. В середине того же дня Воейков снова заглянул к Муравьеву, на сей раз с Боборыкиным. Муравьев попросил объяснить утренний намек. «После долгих отговорок, — записал он в дневнике, — Боборыкин сказал мне, что накануне Грибоедов изъяснялся у Алексея Петровича Петру Николаевичу22 насмешливо насчет наших занятий в восточных языках, понося мои способности и возвышая свои самыми невыгодными выражениями на мой счет. Меня сие крепко огорчило. Необходимо должно было иметь поединок, чтобы остановить Грибоедова, что было весьма неприятно. Я пошел к Воейкову, где нашел Боборыкина, объяснил им, сколько происшествие сие было неприятно для меня, послав вслед за сим к Грибоедову книгу его и велев потребовать мои назад; и то было вмиг исполнено. Вскоре за сим явился ко мне Грибоедов, дабы я ему объяснил причины, понудившие меня к сему поступку. Я ему объяснил их и назвал свидетелей. Мы напали все на него и представляли ему его неосторожность. Он извинился передо мною и просил, чтобы я забыл сие; но Боборыкин, имея старые причины на него сетовать, продолжал спорить с ним. Сие подало повод к колкостям с обеих сторон. Боборыкин сознавался, что он не должен был мне передавать этих слов, не объяснившись сперва с Грибоедовым, но сказал, что уважение его и преданность ко мне понудили к сему. В самое это время Грибоедов вскочил и ушел. Мое дело было поправлено, но Боборыкин и Воейков оставались на дурном счету в глазах Грибоедова. Я намеревался и теперь намереваюсь пресечь понемногу знакомство с ним; но тут я должен был примириться с ним и принять его извинения, и потому я отправился с Боборыкиным к нему и примирился с тем условием, однако ж, чтобы: 1) Грибоедов не смел после разносить сего и 2) чтобы он вперед был осторожнее в своих речах. Он охотно согласился на сие и дал честное слово, что вперед будет осторожнее и нигде не разгласит сего дела. <…> Боборыкин извинился в том, что он мне сказал сие, а Грибоедов в том, что прежде подал ему повод неудовольствия на себя своими неосторожными шутками. И мы так расстались»23.

Между тем Е. Л. Боборыкин продвигался по службе: из инженера 3-го класса стал инженером 2-го класса, получил чин капитана24. А. П. Ермолов его отличал. Вот лишь один случай. Когда Н. Н. Муравьев, обсуждая с главнокомандующим строительство новой дороги, пожаловался на трудности «в обделке одного крутого спуска» и «просил о назначении инженерного офицера для осмотра сего места», Ермолов не колеблясь назначил Боборыкина25.

И вдруг 12 ноября 1824 года Муравьев записывает в дневнике: «Приехавший из Тифлиса поручик Лашевский сказал мне, что 8-го числа сего месяца капитан Боборыкин застрелился, будучи в доме у полковника Давыдова. Он сделал сие при жене его, которая вбежала в комнату, услышавши пистолетную осечку, и застала его, когда он уже другим пистолетом застреливался. Она сама упала без чувств от испуга и долго была в таком положении, пока ее привели к жизни. Если справедливо все сказанное мне, то нельзя не порицать Боборыкина в поступке, который можно назвать бесчестным тем, что он сделал сие в доме, в коем был принят ласково и дружески; но слухи сии могут быть несправедливы»26.

«Смерть его очень подозрительна, — пишет С. Н. Кашкин Е. П. Оболенскому. — Николай, хорошо знавший этого отвратительного Давыдова и бывший всегда его врагом, высказывает свою уверенность в том, что это дело Давыдова».

Николай — не кто иной, как Николай Лукьянович Боборыкин (1794–1860) — родной брат Евгения и Полины и двоюродный — Кашкина и Оболенского. Он — капитан гвардейской пешей артиллерии, служит в Варшаве в Литовском корпусе (батарейная рота № 5)27, бывает в Москве28. «Отвратительный» же Давыдов, очевидно, это полковник, в доме которого застрелился Е. Л. Боборыкин. Николай Лукьянович — артиллерист. Логично предположить, что он знает Давыдова по службе. В Тифлисе 1820-х годов находим только одного артиллерии полковника Давыдова — Петра Агафоновича, командира крепостной артиллерии тифлисского гарнизона29.

П. А. Давыдов родился примерно в 1780 году в семье тверских дворян30. Из Артиллерийского и инженерного кадетского корпуса выпущен подпоручиком в полевую артиллерию (1798)31. Перед Отечественной войной в чине штабс-капитана служил в Московской резервной артиллерийской бригаде, 1812 год встретил в 13-й конно-артилерийской роте, затем был капитаном 4-й резервной артиллерийской бригады. Оказалось, что в Тифлисе Давыдов находится совсем недавно: «Его Императорское Величество в присутствии своем в Санкт-Петербурге февраля 16-го дня 1824 года соизволил отдать следующий приказ <…> определяются на службу <…> по артиллерии уволенный лейб‑гвардии из пешей батарейной артиллерийской №5-го роты (курсив мой. — И.Р.) полковник Давыдов 4-й в Тифлисский артиллерийский гарнизон с назначением командиром оного»32. Таким образом, предположение о совместной службе П. А. Давыдова и Н. Л. Боборыкина подтвердилось. Но, может быть, Николай Лукьянович ошибается насчет личных качеств полковника? Да и был ли тот женат?

Ответ неожиданно нашелся в монографии В. С. Измозика, посвященной истории перлюстрации в дореволюционной России: «В сентябре 1827 года было прочитано письмо полковника Петра Давыдова из Тифлиса <…> в Москву к известному военачальнику 1812 года и поэту Д. В. Давыдову. Описывая различные новости кавказской жизни, автор в числе прочего писал: “Вот вам еще не менее для вас интересное: <…> из грузин, грузинок и людей русских, познание имеющих, жена моя составила комитет. Заседание было об отличии красок чернить волосы, и оным открыто, разыскано и положено: отправиться ей с избраннейшими в лавки, что учинено 24-го [августа], но, увы! Краски старые и нехорошие”. Это место было отчеркнуто карандашом и поставлен знак “NB” (т. е. Nota Bene — обратить внимание). В результате дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов 19 сентября направил запрос по поручению начальника Главного штаба Дибича тифлисскому военному губернатору Н. М. Сипягину с приложением копии данного места письма и требованием “сообразить смысл слов сих в отношении к Давыдову, не есть ли это какая-либо аллегория, способствующая к передаче совсем другого смысла”, а также уведомить, кто такой Петр Давыдов. Из Тифлиса 5 ноября последовал успокоительный ответ губернатора: “Писано полковником артиллерийского гарнизона Давыдовым, который известен за человека самого нескромного, но суждениями своими никому, кроме себя, вреда не делающего. Я в полной мере уверен, что он, желая блеснуть остротою, написал Аллегорию, которую сам не понимает и которая не заключает в себе никакой сокровенности”»33

 
deneme bonusu veren siteler deneme bonusu deneme bonusu deneme bonusu veren siteler Devranlink Mariobet Gorabet Nakit bahis Elexbet Trbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri artemisbet truvabet Restbet Vdcasino Betpas hacklink Shell Download