Арбат. 1979 год

История эта давняя: тогда еще Арбат был обычной мос­ковской улочкой, а Новый Арбат — проспектом Калинина.

В десятом часу вечера М. с другом вышли из шашлычной «Риони». Друг отправился к троллейбусу на Садовое кольцо, а М. — домой на Гоголевский бульвар.

Арбат был полон ветра — ветра ранней весны. М. остановился, доставая сигарету. Уловив приближающийся перестук каблуков, скосил глаза.

Девушка в широком серебристом плаще и в шляпке с длинной густой вуалью прошла мимо, задев его рукавом. На настырный взгляд М. она чуть повернула голову. Мелькнула улыбка, никому не предназначавшаяся. Через секунду М. созерцал уже ее спину, поднятый воротник плаща, волосы, которые ветер перебирал аккуратными ровными прядями; еще секунда — и она затерялась в мельтешении теней и силуэтов. У М., продолжавшего вглядываться в толпу, от напряжения заслезились глаза.

«Да, теперь мода на вуали...»

М. не спеша дошел до «Праги», поглазел в освещенные окна; свернул на бульвар, где стыли на скамьях первые весенние пары.

Навстречу шла та самая девушка в вуали.

М. присмотрелся. Девушка гуляла очень странно: она шла быстро, почти бежала, но все в ней выдавало отсутствие цели. Если можно идти в никуда, преследовать ничто, то именно в такой манере. Лица под вуалью не было видно, но М. показалось, что глаза девушки застланы слезами восторга.

Тем же быстрым размашистым шагом девушка выходила снова на Арбат; непохоже было, что она собирается сделать где‑нибудь остановку.

М. догнал ее и пошел следом.

* * *

Девушка нетерпеливо прокладывала себе путь сквозь толпу, в которой выглядела инородным телом. Она обгоняла всех, но в общей спешке единственная никуда не спешила; и, хотя каблуки ее отчетливо стучали, М. казалось, что она единственная не производит здесь шума. М. увлекся. Он то и дело забегал на проезжую часть, чтобы полюбоваться чеканным силуэтом на фоне освещенной витрины. Широкие полы плаща превосходно драпировали при каждом шаге ее ногу в серебристом же сапожке. М. отметил, как красиво ставит она каблук. Взгляд сквозь вуаль, угадывавшийся по тому, как держала и поворачивала она голову, был взгляд ненасытного любопытства и счастливого испуга. Под вуалью лежала черная тень, краем своим то и дело наползавшая на улыбку — безучастную улыбку грезы. Эта улыбка да мгновенный поворот головы — вот и все, что встречные молодые люди, заглядывавшие ей в лицо в надежде рассмотреть его, получали за свои труды.

М. дошел за ней до Садового кольца, и тут она как ни в чем не бывало резко повернулась и все тем же шагом, перечеркивая недавний путь, устремилась обратно по Арбату. М прижался к стене, пропуская ее; вдохнул запах духов и бросился следом, толкая прохожих.

Снова Арбат был пройден из конца в конец. Приближался бульвар.

М. строил предположения. Вернее, предположение у него оказалось одно, и он сразу поверил в него: эта девушка поссорилась, а то и рассталась с тем, кто там у нее был, и теперь бросает вызов — ему, судьбе… М. кисло задумался. До сих пор представление о любой женщине складывалось у него с первого взгляда и абсолютно определенное. Представление же об этой девушке оставалось мучительно‑бесформенным, вроде представления о бесконечности Вселенной или о загробной жизни. М. не мог больше выносить этого. Когда вышли на бульвар и деревья и скамьи полетели навстречу, М., окликнул ее.

Девушке словно выстрелили в спину. Она не остановилась, даже не оглянулась: напряглась, вытянувшись в струнку и перестав размахивать рукой, и продолжала нестись — теперь уже от М. Его растрогала эта паника. Он был воодушевлен, чувствуя себя на удивление искренним и готовым к порыву, в который раньше не верил и без которого привык прекрасно обходиться.

— Сударыня, одну минутку!

— Что?!

Голос у нее оказался высоким и звонким. Она спросила это, по‑прежнему не оборачиваясь, в сильном испуге, и не у М., а у себя: что вдруг стряслось?

— Вы всегда так быстро ходите? Я хотел спросить... ну и бежите же вы! Знаете, я иду за вами уже не первый километр, так что или велите мне отстать, или позвольте считать, что мы гуляем вместе, — с улыбкой сказал М., почему‑то уверенный, что она его не прогонит и никуда не сбежит. — Как вас зовут? Ну, пожалуйста...

Она вдруг посмотрела на М. сквозь вуаль в упор и, отвернувшись, безвольно пожала плечами. М. от радости заулыбался во весь рот.

— Ну пожалуйста, как вас зовут?

Она снова пожала плечами, словно прося сжалиться.

— Рита.

— Так я могу считать, что гуляю с вами?

— Нет... Да... Как хотите...

Они развернулись у «Кропоткинской» и пошли медленнее, нога в ногу. М. не мог насмотреться на нее. Девушка была страшно скованна. Пожала плечами — жест, уже начавший приводить М. в умиление.

— Ну, и что же дальше?

— Как что? Мы гуляем. Вам разве плохо?

— Мне? — она вздохнула с горестным нетерпением.

— Можно пойти куда‑нибудь, — вкрадчиво предложил М., пробуя, где тоньше лед.

— Нет!

— Что ж, ладно... — М. подумал, что если так всегда, то это вовсе не ладно и он с этим не согласен, но всему свое время. — Мне лично и так хорошо.

— Но в конце‑то концов! — вскрикнула она и прикусила губу, лихорадочно обдумывая что‑то.

От внезапного подозрения у М. прыгнуло сердце. Он стал вглядываться пристально и уже открыто; обнаружив, что она больше не противится этому, испугался, утратил интерес, но почувствовал тем более властное принуждение смотреть. У первого же фонаря, как только она подняла голову на шум ветра в ветвях, под вуалью просветлело, и М. увидел, что верх лица у нее изуродован. Деталей он не разобрал, да они его и не интересовали. М. не успел отвести глаза, вновь начать улыбаться. Рита (?) перехватила его взгляд и залилась румянцем, различимым даже в темноте. Она ничего не сказала. Напряжение мгновенно отпустило ее, сменившись вялостью. Она отвернулась и, склонив голову, потерлась щекой о воротник плаща.

М. затаился в страхе, что его вот‑вот охватит отвращение. Случись такое — он уже ничего не сможет с собой поделать: он знал себя. Ему представлялись невероятные вещи: будто он уже бесповоротно связан с этой девушкой — женат, что ли? — и он как реальность переживал и протест всего своего существа, и смертельную тоску оттого, что это на всю жизнь; но видел здесь и прелесть. Он думал, покажется ли ему ее уродство ошеломляющим при свете, и вместе с чувством обреченности у него была уверенность, что он не отшатнется и, пожалуй, вполне сможет притерпеться. Он отчаянно не хотел связываться с калекой — будто кто его заставлял, — но одновременно готов был на всяческое смирение — будто дал уже все мыслимые обеты. В голову полезли мысли о бренности внешней красоты, и он возмущался и всей душой ожесточался против них...