Поиск

Обер-Шальме и другие

Обер-Шальме и другие

М. Эйхенвальд. Фотография из издания: Московский Императорский Большой театр в фотографиях, 1860–1917: Из собрания Музея Большого театра (М., 2013)


В. Е. Маковский. У сапожника. Бумага, тушь, перо, карандаш. 1869 год. Фрагмент. Иллюстрация из издания: Виртуозы графики XIX – первой четверти XX века. Рисунок и акварель из собрания Нижегородского художественного музея (М., 2014)

Из жизни некоторых иностранных купеческих семейств, торговавших обувью, одеждой и галантереей в Москве (конец XVIII — начало XX столетия).

Изъятые товары были оценены в 17 668 рублей 42 копейки. Купчиха утверждала, что среди прочих арестованы вещи, принадлежавшие генерал-майору Дашкову, действительному статскому советнику А. А. Соловову, девице Катерине Яковлевой, госпоже Ю. П. Яковлевой, княгине Анне Мещерской, художнице Декан, девице Солововой, советнику де Бомонт37. На это чиновники управы благочиния возражали: указанные вещи находились «в кладовой, наверху на балконе и в прочих местах, к хранению неудобных»38. Так или иначе, за усердие «в открытии ныне в Москве у разных иностранных купцов запрещенных товаров» полицмейстеру Ивашкину и надворному советнику фон Фоку в знак высочайшего благоволения было пожаловано по бриллиантовому перстню39. Дело между тем поступило в палату уголовного суда, и Мария Шальме вновь обратилась с прошением к губернатору: «Я объявляю, что конфискованное у меня шитье работано было в Москве. <…> Прошу приказать о том спросить у моих золотошвеин. Я могу уверить, что несколько уже лет живут у меня более 80-ти таковых, из коих шесть получали от меня большую плату. Я объясняла, что брат мой приготовляет креп, и объясняла и то, что у меня три мастерицы, из Франции мною выписанные, и 30 работниц, которые под смотрением их беспрестанно занимались шитьем платья, шалей, косынок и прочего, что принадлежит к дамской и детской одежде»40. Однако в итоге власти решили продать изъятые товары с аукциона41.

1 января 1807 года появился императорский указ, лишавший иностранных купцов возможности вступать в купеческие гильдии и вести торг на территории Российской империи. Иностранцам, уже записанным в гильдии к моменту издания указа, предоставлялось полгода для оформления российского подданства, в таком случае они сохраняли членство в гильдии, при отказе же от подданства подлежали депортации. Отдельно оговаривались статусы «гостя» и «заезжего купца». Последний — это иностранец, занимавшийся оптовой торговлей «при одной бирже или в черте таможенной, а не внутри города». Гость имел право на оптовый торг, обязывался объявить о капитале свыше 50 000 рублей и получал «неполное гражданство приморского или пограничного места»42. Генеральный комиссар Франции по торговым отношениям в Санкт-Петербурге Ж.-Б. Бартелеми де Лессепс докладывал о своих беседах по сему поводу с тогдашним министром коммерции Н. П. Румянцевым: «Он сказал мне, что принятая в январе текущего года и утвержденная затем в мае мера относительно всех иностранных купцов, проживающих в России, или таких, которые бы вновь поселились в ней, направлена была преимущественно против англичан. <…> Он сказал мне, что цель этого закона — упростить торговые правила, подвести под один разряд всех торгующих в Российской империи иностранцев, договорам и условиям которых истек срок; что только те купцы, которые будут именоваться гостями, имеют право, не лишаясь своего звания и не отрекаясь от своего отечества, оставаться в стране и продолжать там торговлю под непременным условием продавать только оптом и русским купцам 1-й гильдии; и что, наконец, все те, которые не будут сообразовываться с этими правилами и не подчинятся требованиям, <…> будут принуждены прекратить торговлю или, в противном случае, сделаться навсегда русскими подданными и принять в том присягу»43.

Летом того же года повестка о необходимости вступления в русское подданство настигла Франца Шальме: реагируя на отношение казанского гражданского губернатора, Московская управа благочиния приказала приставу Тверской части: «Когда казанский гость француз Шальме с Макарьевской ярмонки возвратится в Москву, то объявить ему, чтоб присягнул на подданство России или явился в губернское правление для получения паспорта на выезд за границу, как прежде <…> было предписано»44. Француз не торопился со сменой гражданства и обратился за содействием к вышеупомянутому Лессепсу45, а тот, в свою очередь, — к русским сановникам. В результате «по отношению <…> от 20-го сего августа [1807 года] господина министра внутренних дел позволено упоминаемому французу Шальме остаться в Москве для окончания его дел два месяца от означенного числа»46. Но Франц принял русское подданство только через несколько лет — в материалах предвоенной переписи о нем, 50-летнем купце 3-й гильдии, сообщается: «Прибыл в 1811 году генваря 23 дня из иностранцев французской нации; жительство Тверской части в доме купчихи Обер-Шальме»47. Согласно же послевоенным документам, он «с 1813 года капитала не объявил и к подаче ревизской сказки не явился»48.

Франц Шальме вероятно, занимался оптовыми поставками иностранных товаров московским купцам, в том числе снабжал магазин сестры. В 1818 году императору поступило прошение от француза Лоне-Ратье, в котором последний сообщал об отпуске им еще до войны «некоему Шальме, товарищу купеческого дома Оберта Шальме, что в Москве, разных товаров» на сумму 58 570 франков и просил о возмещении этой суммы49, о чем речь пойдет ниже.

После освобождения Москвы от наполеоновских войск делами семейства Обер-Шальме неоднократно интересовался Комитет министров. Так, 1 ноября 1812 года «Комитет положил: 1) магазин Обер-Шальме, а также и все вообще домы и имущества тех, которые, предавшись неприятелю, отправились из Москвы с ним, конфисковать и продать с публичного торгу, вырученные же деньги употребить на вспоможение разоренным московским жителям». Приписка: «Его императорское величество <…> повелеть соизволил относительно домов иностранцев, предавшихся неприятелю, чтобы их до времени не продавать, но, конфисковав в казну, предоставить главнокомандующему в Москве употребить их на различные здесь помещения»50. Еще одно решение, датированное 26 сентября 1814 года, предусматривало принудительное выдворение из пределов империи ряда лиц, включая Николая Обера51. Однако Обер сумел добраться до Петербурга и подать ходатайство о том, чтобы остаться в России. В итоге Комитет министров в декабре 1814 года отменил его высылку52. В июне 1816-го Оберу и его детям вернули конфискованный дом53.

Это здание послужило причиной бесконечных тяжб. Как уже сказано выше, француз Лоне-Ратье предъявил претензии к Николаю Оберу на сумму 58 570 франков. В упомянутом прошении на высочайшее имя он писал: «Я не прежде как в 1817 году мог достать для себя русский паспорт. По прибытии моем в помянутую столицу (Москву. — Т.Р.) я осведомился о сем доме (здесь: торговый дом, фирма. — Т.Р.) и узнал, что он претерпел великое бедствие, что имущество его <…> конфисковано и взято в казну, исключая одного только дома, который ваше императорское величество из великодушия своего благоволили за ним оставить. <…> Дерзаю просить вашего императорского величества <…> высочайше повелеть г. Оберту, который через отдачу ему дома имеет больше как на двести тысяч руб[лей] имущества, <…> в долгу моем <…> со мной разделаться (рассчитаться. — Т.Р.). Зная, что сей дом (здесь: фирма. — Т.Р.) понес значительные убытки, я готов склониться с моей стороны и на большие уступки; но г. Оберт по днесь не хочет делать мне никакого предложения»54. Разбором дела занималось Московское губернское правление, которое, взяв объяснения от Обера, московских купцов и ряда ведомств, постановило «производство о сем иске как спорном и подлежащем сомнению <…> препроводить к рассмотрению» в судебные инстанции, выразив пожелание, дабы Лоне-Ратье «к доказательству права на свой иск представил в магистрат надлежащие акты»55.

Вернув недвижимость, Николай Обер приступил к оформлению опекунства над сыновьями. В его ходатайстве об этом говорилось: «Удален будучи из Москвы пред нашествием неприятельских французских войск, оставил я там семейство мое, состоящее из супруги моей и одного законного нашего сына, в значительном количестве движимое имение, долговые претензии и каменной дом <…> на имя жены моей, Марии Розы Обер-Шальме, купленный. При изгнании же из столицы сей неприятеля несчастное семейство мое с войсками их увлечено было и на пути до Вильны погибло, исключая малолетнего сына моего Лаврентия 12 лет, при мне здесь находящегося. <…> А как другой сын мой Федор 15-ти лет находится для воспитания у родственников своих во Франции, дом же остается днесь без всякого надзора и хозяйственного управления, отчего малолетние дети мои претерпевают значительный ущерб и разорение»56. Первоначально опекунами назначили самого Николая Обера и купца Никиту Вейера, затем Вейера сменил купец Осип Добкур; оба, видимо, уклонились от опекунства под предлогом болезни. За ними замаячила фигура Александра Демонси, который тоже «оказался болен» и сумел избежать участи опекуна. Далее планировалось назначить на эту должность Давыда Кригера и Луи Месонье, но первый работал бургомистром и не имел свободного времени, а второй не устроил Обера, обратившегося в Сиротский суд с заявлением: «Хотя мне совершенно известно, что он Месонье человек честных правил и поведения хорошего, но как он по-российски грамоте совсем не знает, следовательно, и опекуном быть не может, к тому же и часто находится в болезненных припадках»57. «Опекунская чехарда» продолжалась еще долго с участием разных лиц58. Все это время Обер непрерывно судился, пытаясь вернуть убытки, понесенные им за годы использование конфискованного дома для нужд города59, а также долги по заемным письмам. Сохранился составленный французом реестр должников Марии Шальме: коллежский асессор М. П. Салтыков (3500 и 8200 рублей), действительная тайная советница графиня Е. П. Строганова (4300 рублей), В. Н. Нарышкина (2210 и 2625 рублей), некий иностранец А. Л. Дандилли (670 рублей), действительный камергер князь Д. Н. Голицын60 (325 рублей) — всего на сумму 21 830 рублей61. За графиню Строганову долг внесли62. Мария Шальме одалживала крупные суммы московским дворянам; аналогичным «промыслом» занимались и другие иностранные купцы (Лебур, Негри). Данная сфера взаимодействия иностранного купечества и русского дворянства еще ждет изучения.

В 1817 году Николай Обер уведомлял власти: «Лаврентий (сын. — Т.Р.) отправляется к брату его родному Федору Оберт французского владения лотарингской провинции в город Саргемин для окончания наук, и об отъезде его и в “Московских ведомостях” уже публикуется»63. В 1820-м Федор находился в Мецце, а Лаврентий — в Саргемине64. Весной следующего года Государственная коллегия иностранных дел «предписала в Париже нашему поверенному в делах, <…> чтобы он объявил детям умершей Марии Оберт-Шальме Федору и Лаврентию, что они уже вступили в совершенные годы и должны быть исключены из опеки; почему и явились бы для принятия принадлежащего им имения сами или назначили бы от себя поверенного»65. Братья оформили доверенность на отца — Н. Обера66.

В ноябре 1826 года московскому губернатору Д. В. Голицыну пришел запрос с требованием «доставить, если можно, в непродолжительном времени для доклада его величеству сведение: кто был иностранец Обер, которой в 1814 году был назначен к высылке за границу и потом оставлен на жительстве в Москве с возвращением в его владение принадлежавшего ему дома; в живых ли он или умер, были ли у него дети, если были, то не известно ли, где они родились, где ныне находятся, как их зовут и каких они лет; не проживает ли в Москве сын того Обера; если живет, то когда и по какой причине туда прибыл, и не ожидает ли он к себе брата из-за границы?»67 В подготовленной справке сообщалось: Федор в 9-летнем возрасте выехал за границу, прожил там 16 лет, в 1825 году возвратился в Россию; приняв российское подданство и получив аттестат от московской губернской гимназии, определился учителем к рязанскому помещику, но уже в следующем году по причине смерти отца был вынужден оставить гувернерскую должность; из Варшавы, как ожидается, должен прибыть и Лаврентий68. В 1826 году Федор Обер просил разрешения на занятие учительской должности, но получил «решительное запрещение по сему предмету государя императора»69. Однако А. М. Гедеонову70 удалось исходатайствовать монаршее дозволение Ф. Оберу воспитывать его детей при условии, что француз пройдет аттестацию, утвержденную Министерством народного просвещения, то есть выдержит испытание в Московском университете71. Одновременно император повелел установить за учителем тайный надзор72.

Пироне

Наиболее ранние сведения о московской обувной мастерской Пироне относятся к 1830-м годам. Эта семья ремесленников на протяжении многих десятилетий имела контракты с театральным ведомством. Согласно «Списку прихожан церкви Св. Людовика» (1843), в Москве проживали Карл Пироне с детьми Наполеоном и Каролиной, а также сапожник Матвей Пироне73.

В январе 1839 года директору Императорских московских театров было подано прошение от башмачника Пироне: «До сих пор работал я обувь для артистов <…> без контрактов с дирекциею. Так как она всегда была довольна моей работой, то надеюсь, что могу ей служить таким же образом и на предбудущее время, но теперь желаю заключить с оной условие. Почему и прошу <…> приказать, кому следует, написать контракт на три года и дозволить мне, как то было дозволено содержателю театральной типографии, украсить вывеску императорским орлом»74. Однако право получения подобной привилегии предоставлялось лишь образцово устроенным фабричным заведениям, и Пироне отказали75.

К началу 1860-х гг. фирма Пироне арендовала помещения на Тверской улице — в доме Попова, затем в доме Голяшкина — и являлась поставщиком герцога Георгия Мекленбург-Стрелицкого76. В 1870 году Матвей Пироне задумал расширить производство, преобразовав мастерскую в фабрику. В заключении по сему поводу Мануфактурного совета говорилось: сапожное и башмачное заведение «помещается в двух комнатах. <…> Рабочих <…> 20 человек, в том числе мастеров 12 и учеников 8; помещения рабочих удобны. Сверх означенных <…> работают живущие на стороне мастера числом около 20 человек. <…> Имеются 4 швейные машины и 1 для привинчивания подошв к обуви. Ежегодно приготовляется разнообразной обуви мужской и женской чистой отделки на сумму около 40 000 р[ублей] с[еребром]»77.

В 1872 году бельгийский подданный Матвей Пироне — купец 2-й гильдии (в купечестве с 1854 года) — продавал сапожные изделия78. В 1878-м купчихой 2-й гильдии значилась 54-летняя бельгийская подданная Жозефина Пироне, торговавшая готовой обувью79. Известно, что она родилась в Петербурге, исповедовала лютеранство, к 1896 году овдовела80. В 1893 году стала поставщицей двора великой княгини Елизаветы Федоровны, выполнив заказов на сумму 1483 рубля81. С 1884 года во 2-й гильдии состоял 38-летний торговец обувью Андрей Пироне82.

Пироне периодически участвовали в мануфактурных выставках. Об изделиях Андрея Матвеевича сообщалось: «Мужская и дамская обувь Пироне-сына обращает на себя внимание изяществом и оригинальностью фасона, роскошью и артистичностью отделки. Действительно, обувь не оставляет желать ничего лучшего. <…> Заведение г. Пироне-сына существует уже с 1873 года и в настоящее время 30 постоянных рабочих в мастерской и 50 на стороне производит ежегодно обуви [на сумму] до 50 000 руб. сер. В 1880 году г. Пироне получил поставку обуви для императорских театров, в 1881 году — единственный похвальный отзыв за болотные сапоги, в 1882 году — большую серебряную медаль на Всероссийской художественно-промышленной выставке, в 1883 году сделан поставщиком его высочества принца Бельгийского, графа Фландрского, и в 1884 году — поставщиком Общества соколиной охоты в С.-Петербурге. На открытии Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 года А. М. Пироне имел счастье поднести ее высочеству великой княгине Марии Павловне замечательно изящные туфли и с тех пор поставляет ее величеству женскую обувь, а его высочеству великому князю Владимиру Александровичу — болотные сапоги. 8 мая 1884 г. он имел счастье поднести сапоги к казацкой форме для <…> наследника цесаревича. На открытии ремесленной выставки г. Пироне поднес г. почетному председателю выставки князю В. А. Долгорукову превосходные туфли с гербом князя»83.

Обувщики продолжали сотрудничество с театральным ведомством. Здесь не обошлось без казусов. В 1892 году заведующий монтировочной частью Московской конторы императорских театров Георгий Маркович Бершов несколько раз писал рапорты начальству. Первый рапорт датирован 1 февраля: «Имею честь донести, <…> что 8-го января поставщику обуви Пироне было заказано сто пар женских танцовальных башмаков, которые по контракту он обязан был доставить в пятнадцать дней, а между тем по 30-е января им доставлено только 10 пар. 26 января во время спектакля бал[ета] “Сатанилла” у г. Кувакина84 лопнул новый только что надетый башмак, а потому покорнейше прошу на основании <…> контракта подвергнуть Пироне штрафу за первую неисправность в размере 5 рублей, а не доставленную обувь разрешить заказать за его счет другому лицу»85.

Следующий рапорт написан в конце апреля: «Пироне было заказано 24 февраля сто пар женских танцовальных башмаков и 20 пар мужских, которые он обязан был доставить <…> в пятнадцать дней, а между тем по 27 апреля им доставлено только из 100 п. — 47 п., а из 20 пар мужских не доставлено ни одной пары. 26 апреля во время спектакля б[алетного] “Кипрская статуя” у г. Кувакина лопнул новый только что надетый башмак, а доставленные к оп[ере] “Ролла” для госпожи Эйхенвальд86 сапоги оказались совершенно негодными, а потому покорнейше прошу <…> подвергнуть Пироне штрафу за вторую неисправность в размере пятнадцати (15) рублей, а не доставленную и негодную обувь разрешить заказать за его счет другому лицу»87. На рапорте есть помета: «Г-же Эйхенвальд сапоги доставлены 3-го мая и оказались хороши».

Эти жалобы не помешали Пироне заключить в сентябре с театральной конторой новый контракт на три последующих года. Но в ноябре подоспел третий рапорт: «Поставщик обуви Пироне доставил для воспитанниц, исполняющих роли пажей, новые башмаки, которые после надевания в первый раз в оп[ере] “Гугеноты” оказались совершенно негодными, швы лопнули и каблуки отвалились, а потому покорнейше прошу контору подвергнуть Пироне штрафу. <…> При сем считаю необходимым добавить, что Пироне очень часто доставляет обувь недоброкачественную и вообще относится к ее изготовлению крайне небрежно»88.

В 1895 году контракт с Андреем Пироне завершился, и он уклонился от продолжения сотрудничества, заявив, что «вследствие изменившихся обстоятельств поставку обуви для театров продолжать не может»89. В июне театральная контора «разослала до 87 повесток различным местным сапожным мастерам с предложением взять на себя поставку обуви для спектаклей в московских театрах. Но большинство из означенных лиц не дало никакого ответа; другие, выразив согласие, предлагали при этом такие условия, которые вполне не соответствовали требованиям Конторы (напр., некоторые брались изготовлять обувь одного какого-либо типа), и только четверо (Ситнов, Томинко, Пинягин и Мария Пироне) представили подходящие условия поставки, причем, однако, первые трое из них заявили очень высокие цены по сравнению с существовавшими по контракту 1892 г. <…> Мария же Пироне принимает на себя подряд по ценам, не превышающим указанные контрактные цены 1892 г., и даже по 12 пунктам ведомости, приложенной к проекту ее контракта, понижает их довольно значительно; увеличение цен заявлено ею только по 5 пунктам — главным образом на починку обуви, на каковой предмет расходуется в год небольшая вообще сумма (около 4 % стоимости заготовки всей обуви)»90. Мария Христина Пироне обязывалась выдерживать следующие сроки поставок: «От одной до семи пар в три дня, от 7 до пятнадцати пар в семь дней, от 15 до тридцати пар в десять дней, от 30 до шестидесяти пяти пар в пятнадцать дней, от 65 до ста пар в двадцать дней»91. Контракт предусматривал, среди прочего, выделку мужских и женских атласных и шелковых башмаков на танцевальной подошве; опойковых, замшевых, сафьяновых, прюнелевых, суконных, парчовых и «бумажного бархата» башмаков без каблуков, бабушей (кожаных туфель без задников), полусапожек на танцевальной подошве без каблуков, кожаных и деревянных каблуков к танцевальной обуви; сапог разных фасонов на носильной подошве, на обыкновенных или высоких каблуках; женских котов «со всякою отделкою»92. Кроме того, здесь фигурировали «надбавочные принадлежности» — ремни с пряжками, кисти, банты, розетки, резинки к штиблетам, внутренние и наружные каблуки. Общая сумма трехлетнего контракта составила 18 тысяч рублей93.

С 1906 по 1910 год обязательства по контракту с театральной конторой исполнял Павел Пироне94

 
Vdcasino Mariobet Gorabet Nakitbahis Elexbet Trbet Betpas Restbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri hacklink Shell Download