Фигурный партер перед усадебным домом в Кускове. 2005 год

Исконная отечественная флора не слишком богата и разнообразна. Ель, сосна, береза, липа, дуб, клен, вяз, ива, осина, ольха, рябина, калина, лещина (орешина) — вечные спутники русской жизни. Неслучайно большинство из этих самых распространенных в Европейской России деревьев и кустарников издавна бытует в народном фольклоре — былинах, сказках, песнях.

Со времен Петра I началось последовательное преображение русского пейзажа. Целенаправленные усилия самодержца по насаждению в окрестностях Петербурга широколиственных пород деревьев в конце концов привели к тому, что северный пейзаж с преобладанием пород хвойных сменился более «южным» — с обширными рощами лиственных деревьев, характерных для Средней России.

В то же время Петр и его сподвижники радели об окрестных лесах и рощах, стараясь сохранить их от бессмысленной рубки. Один из образцовых проектов городской усадьбы для Петербурга, выполненный Доменико Трезини, снабжен красноречивой надписью: «А у кого позади двора лес натуральный хорош, тот может ево расчистить и всего не рубить»1.

Состав парковой флоры складывался по мере развития садоводства и паркостроения, в процессе которого отбирались наиболее декоративные, устойчивые к нашему нелюбезному климату и долговечные породы. Поэтому столь непривычно сегодня выглядит тот факт, что первые уличные посадки деревьев в Санкт-Петербурге в 1719 году состояли из ольхи2, а Большая Невская першпектива (Невский проспект) — по сути, первый русский бульвар, обустроенный в 1710‑м, — вскоре был обсажен с обеих сторон березами и рябинами в три‑четыре ряда3. В 1800‑м при Павле I березы заменили липами, занявшими с тех пор главное место в иерархии уличных и парковых растений в Российской империи.

○ ● ○

Флора во многом обеспечивала своеобразие русских садов. Любые способы планировки и объемно‑пространственной композиции, повторяющие приемы западноевропейских садоводов, приводили в итоге к совершенно оригинальному результату, будучи реализованы с применением местного посадочного материала. Однако потребовалась большая работа и немалый опыт, чтобы понять, из чего можно выполнить те или иные элементы, научиться исходить из декоративных качеств и биологических свойств именно русской флоры.

Королевой русских регулярных садов стала липа мелколистная, которая ко времени изменения парковой эстетики подросла, достигнув величавой зрелости, и осталась таковой в пейзажных садах. Именно она оказалась самым распространенным деревом и в обширных императорских парках, и в самом скромном саду провинциального дворянина. За последние три столетия естественный ареал произрастания липы несколько отодвинулся к югу, однако и сейчас она растет кое‑где даже в Подмосковье. Поэтому достать «липнягу», как называли в XVIII — первой половине XIX века молодые липки, было нетрудно любому владельцу загородной усадьбы.

Тем удивительнее, что, украшая Петербург и его пригороды, Петр Великий использовал липы, привезенные из Голландии, причем не десятки, а тысячи взрослых деревьев. В 1713 году он писал Б. И. Куракину в Голландию: «Потрудись о липах, дабы достать тысячи две, толщиной в шесть дюймов вокруг, три дюйма в диаметре, и чтоб от корени отсечены были вверх 10 футов»4. Это можно объяснить тем, что Петру требовался именно парковый материал, то есть одного размера, с соответствующим образом сформированной кроной и мощной корневой системой. Видимо, подобрать достаточное количество однородного посадочного материала в лесу было попросту невозможно.

Кроме лип, в регулярных садах нередко сажали дубы, клены, вязы и березы. Царь Петр любил дубы. До сих пор, спустя уже три столетия, кое‑где еще сохраняются предания о посаженных им могучих деревьях. Например, в парке Кузьминки растут два уникальных дерева — старый дуб и гигантская лиственница «Патриарх»; считается, что они посажены Петром I. Любовь первого русского императора основывалась не столько (или не только) на красоте этих благородных исполинов, сколько на пользе — из них в ту пору строили корабли.

○ ● ○

Саженые березовые рощи — один из самых распространенных элементов загородных усадеб первой половины XVIII века. Реже использовали рябину, черемуху и ольху. Крытые галереи из рябины были устроены в подмосковном селе Братовщина. Ольха, не меняющая цвета листвы осенью и считающаяся в наши дни мало декоративной, оказалась весьма востребована при строительстве Петербурга и его пригородов, где сильная заболоченность нередко приводила к гибели более капризных широколиственных и хвойных пород.

Во время своих западноевропейских путешествий Петр I очень полюбил каштаны, которые настойчиво пытался развести во всех своих усадьбах (например, близ Риги и Ревеля) и в том же Петербурге. Если в рижских усадьбах каштаны прижились, в окрестностях Петербурга и в самом городе они постоянно вымерзали. Только в усадьбе Дубки на берегу Финского залива, где микроклиматические условия оказались более благоприятными, каштаны, которыми обсадили подъездную дорогу и берега садового канала, удалось сохранить. Их, чередуя с липами, использовали здесь и при устройстве квадратных боскетов («каштанами через липу»). С петровского времени каштан постепенно вошел в среднерусскую флору и стал привычным растительным компонентом здешних парков.

○ ● ○

Серьезной адаптации к климатическим условиям Средней России требовали перенесенные на нашу почву стриженые регулярные сады. У нас не росло большинство древесных пород, которые использовались для этой цели в Западной Европе — таких, как тис ягодный, самшит, лавр, нарядные померанцы и лимоны. Эти растения начали со временем культивировать в оранжереях, чтобы с наступлением тепла выставлять в сад в кадках. Выращивание самшита и тиса в грунте было возможно, но требовало неимоверных усилий садовников, поскольку без укрытия они сильно подмерзали, да и с укрытием все же не достигали нужной для шпалер высоты. В то же время деревья, которые росли у нас, не использовались европейскими садовниками — это создавало широкое поле для экспериментов.

Первоначально в шпалерах регулярных садов применялись береза и клен. Березовый шпалерник окружал, например, Зеленый театр и Итальянский дом в Кускове. Однако эти быстрорастущие красивые деревья, развивающие ветви в верхней части, оказались малопригодны для жесткой ежегодной формовки — плохо переносили стрижку, особенно основного ствола: от этого они быстро теряли декоративные качества, загнивали и гибли. Более приспособленным для стрижки оказался можжевельник обыкновенный. А. Д. Меншиков с оптимизмом писал в 1716 году Петру I: «В настоящую весну, не пропустя удобного времени, можжевельнику сколько можно в Питергофе в доброй земле насажаем и подстригать манирою против таксикового (тисового. — М. Н.) дерева будем»5. Однако можжевельник, в отличие от тиса, самшита и других теплолюбивых вечнозеленых пород, дает очень небольшой годовой прирост, поэтому его чрезвычайно трудно превратить в желаемые плотные геометрически правильные садовые формы. Вот почему он так и не смог заменить собой самшита и тиса. Для обсадки партеров пробовали использовать даже ягодные кустарники, в частности, плотные низкорослые кустики брусники, но ее выращивание на открытых партерах также сопряжено с немалыми трудностями.

Из хвойных пород в парках сажали сосны (пример — Петровская роща в Стрельне) и привозные сибирские лиственницы (только в начале XIX века в Петербурге лиственницы впервые были выращены из семян6). Однако самым распространенным хвойным деревом центральной России стала ель, мало использовавшаяся в европейских садах. Пирамидальная по форме, она легко поддавалась стрижке, а потому оказалась весьма востребована в русских регулярных садах первой половины XVIII века. Ее применяли и в шпалерных посадках, и для создания лабиринтов. Особый эмоциональный настрой создавали темные еловые аллеи, ярко контрастировавшие, скажем, с ивовыми или березовыми.

Путем экспериментов в русских парках в конце концов сложился круг деревьев и кустарников, которые можно было сформировать в простейшие регулярные шпалеры, — липа, реже дуб и ель на ранней стадии своего развития. Кроме того, с 1760–1770‑х годов в Центральной России начало появляться «сибирское гороховое дерево» — карагана древовидная, или желтая акация. Работавший в России садовник А. Эклебен в 1765 году опубликовал любопытное сочинение «О сибирском гороховнике и великой его пользе», в котором по достоинству оценил этот кустарник: «Всякую стужу переносит, прекрасными светло‑зелеными листьями покрывается, преизрядный желтый цвет имеет, густой шпалер делает». Собственно, акклиматизированная желтая акация и стала самым популярным кустарником для обсадки дорожек и цветников как в столицах, так и во многих провинциальных усадьбах России. Именно из нее состояли шпалеры Летнего сада. Долго не признаваемая соотечественниками желтая акация наконец прочно вошла в русскую парковую флору, где обитает до сих пор. Благодаря необыкновенной живучести и постоянству ареала произрастания, карагана, не размножающаяся самосевом, служит для историков садового искусства убедительным признаком обитания в том или ином месте человека, доказательством существования когда‑то здесь утраченного или сильно заросшего усадебного парка.

Весьма пригодными для создания шпалер и трельяжей оказались и легко переносившие стрижку плодовые деревья, в частности, яблони — их ветви, прикрепленные к деревянному каркасу, принимали любые нужные формы. Однако сложные геометрические фигуры удавалось сформировать только из самшита и лавра, который растили в оранжереях и только с наступлением тепла выставляли в сад.

○ ● ○

В течение нескольких столетий разнообразие русской флоры старательно умножали садоводы и любители садов, привозя и настойчиво культивируя понравившиеся растения других, как правило, более южных широт. В декоративном садоводстве XVIII века наиболее часто применяемыми являлись местные ягодные кустарники — шиповник, барбарис, смородина, крыжовник, малина и так далее, затем стали появляться спиреи. В садах более южных — например, в Киеве, практиковали посадки грецкого ореха, шелковицы и даже виноградной лозы.

Перечисленные породы деревьев и кустарников сделались основой и русских пейзажных садов. Все они имели индивидуальные формы кроны, рисунок ветвей и нарядную осеннюю окраску, что создавало богатые возможности для применения их и в куртинах, и в качестве солитеров (особо красивых и эффектных отдельно стоящих деревьев). К этому времени предпочтение в парках отдавали отечественным породам, эстетические качества которых были хорошо известны. Например, ученый‑ботаник и лесовод А. Т. Болотов в Богородицком парке (Тульская губерния) использовал исключительно флору местных лесов — дуб, липу, клен, осину, березу, ясень, черемуху, рябину, калину, крушину, иву, жимолость, бересклет, смородину.

Конец XVIII — начало XIX века — период широкого усадебного освоения Крыма, что сразу обогатило флору русских садов. Основанный здесь Никитский ботанический сад поставлял в строившиеся по берегам Южного берега парки многие ранее не употреблявшиеся южные породы деревьев и кустарников — кипарисы, оливы, олеандры, рододендроны, камелии, азалии, вьющиеся глицинии. С легкой руки графа М. С. Воронцова в его Алупке в 1829 году прижились первые саженцы вечнозеленых ароматных магнолий, с тех пор ставших неотъемлемым элементом крымских садов7.

○ ● ○

Эпоха романтизма усилила эмоциональное восприятие парковых деревьев, наделив их символикой скорби или радости. Не случайно около мавзолея «Супругу‑благодетелю» в Павловске, возведенного в начале XIX века, посажены темные печальные ели (по словам В. А. Жуковского, «ели гробовые»). Плакучие ивы — традиционные спутники русских водоемов — подчеркивали меланхолический настрой пейзажа, березовая роща — веселый. Иногда в парках устраивали особые сюрпризы — например, сажали дуб и березу в одну лунку и выращивали их вместе, чтобы получить живую аллегорию любви — могучий дуб, обвитый стройной белоствольной березкой. Особую эмоциональную окраску несли и букетные посадки, создававшие впечатление безудержной витальности, мощи жизненной силы.