Алексей Никанорович Комаров — старейший художник‑анималист, оставивший грандиозное по объему и качеству наследие, но сегодня, увы, основательно забытый. Современных публикаций о нем практически нет, имеющиеся сведения о его жизненном и творческом пути крайне скудны.

Много лет я собирал все, что связано с Алексеем Никаноровичем, — оформленные им книги, плакаты и календари, каталоги, журнальные и газетные статьи. Повторюсь: к сожалению, посвященных ему материалов немного. Не говоря уже о том, что до сих пор о Комарове не написано ни одной сколь-нибудь обстоятельной монографии. Предлагаемый очерк призван хотя бы отчасти восполнить столь досадный пробел. Тем более что в текущем году исполняется 145 лет со дня рождения этого выдающегося мастера.

■ ■ ■

«Среди многих достойных имен художников‑анималистов, занесенных в летопись мирового станкового искусства, — Поттер, Кейп в Голландии, Тройон, Бонёр и скульптор Бари во Франции, Цюгель и Мейергейм в Германии, Ландсир в Англии, Лильефорс в Швеции, — мы не встречаем имен русских художников. В России только отдельные мастера в большей или меньшей степени уделяли внимание изображению животных — это В. А. Серов, А. С. Степанов, П. А. Клодт, Е. Е. Лансере, П. Ф. Соколов, П. О. Ковалевский, Л. В. Туржанский, Н. Е. Сверчков, А. Л. Обер. Только в начале XX века в России появляются художники В. А. Ватагин, И. С. Ефимов, А. Н. Комаров, в творчестве которых анималистическая тема становится основной», — писал график, скульптор, один из основоположников отечественной анималистики Дмитрий Владимирович Горлов (1899–1988).

Алексей Никанорович Комаров родился в селе Скородном Тульской губернии Ефремовского уезда. Позднее вспоминал: «Раннее детство провел в деревне и еще в 4–5‑летнем возрасте рисовал и лепил из хлеба домашних животных». Жил он тогда с тетей — Екатериной Петровной (почему так, будет ясно из дальнейшего). «Когда я оглядываюсь назад, на свое далекое детство, я, как в тумане, вижу маленький флигелек, крытый соломой, две комнатки и в них мою дорогую тетю Катю и маленького мальчика. Этот мальчик — я. Я сижу на полу и устраиваю лес. Для этого я втыкаю в щели пола прутики, сажаю на них сделанные мною из хлеба птичек, а лес населяю маленькими фарфоровыми зверюшками. Дремучий лес. Я тихий мечтательный мальчик и часами могу заниматься своими игрушками. Иногда я пытаюсь что‑то рисовать. В окно я вижу “большой дом”, тоже крытый соломой. В этом доме живет мой отец, дядя Виктор и две тетки — Маргарита и Дарья Феликсовны».

Село Скородное… Историк, журналист, краевед А. Я. Яблонский, намеревавшийся когда‑то составить биографию А. Н. Комарова, однажды посетил те края. В своих записках он приводит реплику одной из местных жительниц: «Вон, видите, березки — на них езжайте. Влево не сворачивайте — это дорога на Камынино. Вправо не уходите — в Плоское попадете, а то и в Хорошие воды. А как доедете до больших березок, так за ними Скородинскую церковь увидите, где Катюша Маслова крестила своего ребенка. Помните, Лев Толстой в романе “Воскресение” упоминает об этом? А то, что Скородное — родина выдающегося художника‑анималиста, заслуженного деятеля искусств и народного художника России Алексея Никаноровича Комарова, — об этом у нас мало кто знает, хотя репродукции его картин в каждой школе висели и висят. И каждый школьник знает его картины. <…> А то, что художник из Скородного, — не догадывались. И в Скородном об Алексее Комарове мало помнят».

Тяга к животным обозначилась очень рано. «Деревянная лошадка была моим лучшим другом. Обтянутая пестрой телячьей шкурой с волосяной гривой и хвостом. <…> Еще у меня был любимый слон. Слон был сшит тетками из моей курточки». В пятилетнем возрасте тетки (Маргарита и Дарья Феликсовны и любимая тетя Катя) переехали с племянником в Тулу, где и прошло детство художника.

Особенно ценны теперь нигде, кроме районной газеты, не печатавшиеся воспоминания племянницы А. Н. Комарова — Марии Александровны Комаровой: «Отец мой, Комаров Александр Петрович, братом по отцу приходится Алексею Никаноровичу. Но Алексей воспитывался у теток, сестер отца Екатерины и Александры, и когда ему было лет шесть, они увезли его в Тулу, родители‑то разошлись… Отец в Туле, мать — в Скородном. Когда мать жива была, Алексей Никанорович часто езживал к нам. Мать все к себе в Москву звал, а она ему, бывало: “Эх, Алеша, куда же я от землицы родимой оторвусь, у тебя свой путь, не чета нам, ты грамотный, а мы уж тут как‑нибудь коротать будем”. Да и дочка у нее от второго брака росла… Да только не повезло бабе и со вторым мужем, моряк был балтийский, с войны не вернулся… А к нам в село давно не приезжал, почитай с похорон матери. Жил в Песках (см. ниже. — А. Ш.), недалеко от Коломны, под Москвой, а умер, дай Бог каждому столько пожить, на 98 году».

■ ■ ■

По поводу родни А. Н. Комарова у читателей наверняка возникли вопросы. Какая‑то неразбериха с именами, фактами… Дело в том, что Алексей Никанорович являлся незаконнорожденным сыном помещика и крестьянки — экономки в имении. Случай по тем временам достаточно распространенный. Мать — Д. К. Иншакова. Отец – П. Ф. Розетти. Крестным мальчика был крестьянин Никанор Комаров, отсюда фамилия и отчество будущего художника, который свое родословие описывал так: «К сожалению, я мало уделял внимания и интереса рассказам теток и помню только отрывки их воспоминаний. По их словам, мой дедушка Розетти пришел в Москву с войсками Наполеона. Мальчишка‑барабанщик, по национальности итальянец, он какими‑то судьбами остался в Москве. Женился на полунемке‑полурусской и стал учителем музыки. Моя прабабка, мать этой полунемки, была начальницей Воспитательного дома (очевидно, здесь ошибка: такой должности в Московском воспитательном доме не существовало. — А. Ш.) и при занятии Москвы французами ухитрилась сохранить детей и персонал, за что Наполеон наградил ее орденом Почетного легиона. У моего деда было восемь человек детей, и он на свои ничтожные средства сумел вырастить их и дать образование. Все в семье умели рисовать, а мой отец учился где‑то живописи и хотел стать художником. Дядя Виктор был инженером и директором первого газового завода в Москве. Тетки давали уроки французского языка и музыки».

И затем А. Н. Комаров продолжает:

«До переезда в имение (в тридцатые — сороковые годы прошлого столетия) мой отец, дядя и тетки жили в Москве. Однажды они переехали в маленький одноэтажный домик, окруженный пустырем. Он был где‑то около Мясницких ворот. Домик этот пользовался дурной славой, жить в нем никто не хотел, и поэтому он отдавался за очень дешевую плату. Семье Розетти очень понравился уютный, на большом дворе, домик, и они смеялись над суеверными страхами, которыми он был окружен. И все же им пришлось скоро искать другую квартиру. По ночам раздавались странные звуки, голоса, кто‑то стучал в стены, кто‑то бегал по чердаку. А однажды большая черная собака вбежала в комнаты. Ее стали гнать, она выбежала в сени и по лестнице забралась на чердак. За ней побежали, но на чердаке ее не оказалось — она пропала. А раз большой булыжник влетел в комнату, пробив окно. Все эти истории, да еще страшные рассказы про домик заставили моих родных покинуть этот уютный и дешевый приют.

В Москве в те времена были такие зачумленные дома. Такой дурной славой пользовался и дом на Мясницкой улице¹ рядом с церковью Параскевы Пятницы. Дом стоял пустой. В нем ходили привидения, мелькали какие‑то огни. Прохожие по ночам со страхом проходили мимо. Общество поощрения художеств отхлопотало этот дом для устройства Школы живописи². Средств у общества было мало. Дом стоял наполовину необитаемый, с разбитыми стеклами, нетопленый. В классах был холод. Ученики сидели, закутавшись в одеяла, и озябшими руками все же прилежно рисовали. В актовом зале окна были выбиты, и там ютилось много голубей. Эти голуби привлекали голодных учеников, и они по вечерам ловили их и жарили на вертеле над костром из плиток паркета. В восторге ребята танцевали вокруг костра, пели и горланили. С улицы прохожие видели какие‑то мелькающие тени, какой‑то свет, крики, пение. Дурная слава еще более укреплялась.

Это мне рассказывал старичок Бродский. Он был в числе первых учеников школы. После же работал как скульптор‑прикладник на фабрике серебряных изделий Фаберже³. Бродский много говорил про первые годы Школы живописи, ваяния и зодчества, про учеников, работавших усердно, несмотря на крайнюю бедность, на полуголодное существование. Много талантливых, крупных художников дали первые выпуски школы».

■ ■ ■

Жизнь в Туле текла, что называется, своим чередом. Мальчик ходил с тетей на базар, где любовался петухами, гусями, утками и всякими певчими птицами. Однажды тетя Катя купила Алеше чижика. «Сердце пухнет от любви к нему, и так хочется взять его в руки и целовать в черную шапочку». В другой раз он с тетей Катей оказался на ярмарке и увидел «на площади длинное холщовое сооружение с пестрыми флагами и ярко намалеванными зверями». Это в Тулу приехал бродячий зверинец. Перед глазами Алеши оживали картинки из книг Брема, околдовывая его. Он ходил от клетки к клетке и не мог оторваться от зрелища: львы, тигры, гиены, медведи, антилопы, обезьяны, кричащие попугаи… «Кончилось тем, что мои штанишки оказались мокры».

Продолжались и художественные опыты: мальчик зарисовывал птиц и зверей, читал «Жизнь животных» А. Брема и жадно разглядывает помещенные там иллюстрации, мечтая «о книге, в которой были бы изображены все звери, все птицы, все животные, каких знает человек».

Сначала Алешу отдали в частную («домашнюю») школу А. Ф. Конопацкого, где занимались всего «пять или шесть детишек. Учили нас две старые девы. Девы были очень чувствительны, и когда мы плохо учились или шалили, они плакали, а за ними плакали и все мы». Далее было Тульское реальное училище. И там, и здесь излюбленный предмет — рисование.

■ ■ ■

В 1898 (по другим данным, в 1896) году Алексей подал заявление в Мос­ковское училище живописи, ваяния и зодчества. «Узнал, когда назначены экзамены, и прежде всего помчался в Третьяковскую галерею, где провел целый день в бредовом восторге». На другой день отправился в зоосад. «Не скоро можно осмотреть Москву, и много дней я бродил по Москве, по ее музеям, по ее магазинам, по ее историческим местам». В назначенный день явился на экзамен, рисовал «геометрические тела». Экзамен длился три дня. Рисунки Комарова удостоились высокой оценки, его зачислили.

Началась учеба. Преподавал член Товарищества передвижных художественных выставок живописец‑реалист Н. А. Касаткин. Рисовали гипсы. «Мне эти гипсы скучны до тошноты. Меня тянуло в зоосад к живой натуре, к живой природе. Я не мог понять, зачем это надо — две недели тщательно оттушевывать кусок гипса, добиваясь полного сходства». Как пишет многолетний сотрудник Дарвиновского музея В. А. Удальцова: «Его (А. Н. Комарова. — А. Ш.) главным наставником был А. С. Степанов — известный русский художник, воспевавший в своем творчестве родную природу, в которой пейзаж и анималистическая тема находились в гармоничном сочетании». Сам Алексей Никанорович свидетельствовал: «В Школе живописи в те времена еще не было леваческих заскоков, и в мастерских писали по старинке, как передвижники, но всякие “измы” уже начинали давать ростки, стали появляться выставки “Бубнового валета”, “Ослиного хвоста” и т. п. Бурлюк, Ларионов, Гончарова и другие уже вели за собой молодежь. Образовалось общество “Мир искусства”. Открылась новая красота импрессионизма. На первый план вышли Серов, Врубель, Коровин, Кустодиев, Сомов и др. Передвижники потускнели, их нравоучительная тематика наскучила, их колорит уже не казался правдивым. Всем хотелось чего‑то далекого от будничной жизни, дальше от Перова и Маковского. Васнецов с головой уходит в былины, Нестеров пишет молитвы, Сомов, Судейкин, Борисов-Мусатов мечтают о пастушка́х и пасту́шках, о кринолинах и маскарадах. Мне нравились мирискусники. Я восхищался Серовым, Коровиным, Кустодиевым и другими, но я не подражал им. Я любил природу, я любил животных. Я любил русскую природу и русских животных».

■ ■ ■

На два года хватило терпения молодого художника, после чего он оставил обучение, сделавшись «вольной птицей». «В жизни почти каждого человека бывает дикий, волчий период. Такой волчий период был и у меня. Он захватил меня целиком, и я не мог ему сопротивляться. Все было позабыто. Все было принесено в жертву богине Диане. Тетерева, зайцы, лисы, волки были моими божествами, и я им поклонялся».

Приходилось, однако, заботиться и о хлебе насущном. С первым заработком связана довольно курьезная история. А. Н. Комарову предстояло расписать ризницу в Венев-Никольском монастыре Тульской епархии, причем требовалось стилизовать роспись под XVII столетие. Заранее не оговорив размер оплаты, Комаров с приятелем принялись за дело. Работа заняла две недели, которые художники прожили в доме священника, там же и столовались. В итоге им было «начислено» всего 15 рублей, а на руки после вычета за постой и стол выдано… 2 рубля 15 копеек. Делать нечего — с тем и отправились восвояси. Что ж, Комаров до конца своих дней оставался плохим «бизнесменом», к чему, впрочем, относился с юмором. Вот и по поводу этого случая впоследствии шутил: «Не знаю, сохранилась ли наша роспись, но мы писали добротно, на века. А может быть, какой‑нибудь ученый‑турист смотрит на нее и не может понять, в каком веке она сделана? Уж не в семнадцатом ли?»

Спустя десятилетия, в 1975 году, престарелый уже художник писал смотрителю Венёвского краеведческого музея В. Н. Любомудрову, касаясь некоторых эпизодов своей жизни в этих местах в начале XX века: «Уважаемый Василий Николаевич! Я приветствую создание музея в гор. Венёве и постараюсь выполнить Ваши просьбы и прислать Вам для музея картинки и фото. Рисунк�