Этот дом давно ждет своего биографа. Долгое время считалось, что по адресу Армянский переулок, 3 находятся палаты Милославских. И только исследования последних лет принесли иную информацию: в начале XVII века каменные палаты принадлежали стольнику Алексея Михайловича — И. И. Протопопову.

Последняя из могикан

До революции здесь жила большая семья состоятельного москвича. Время разбросало по свету его потомков, но невестка, жена сына, оставалась в этом доме вплоть до 1960‑х годов. Она занимала одну из семи комнат шумной коммунальной квартиры на втором этаже.

С течением лет здание состарилось, обветшало. Пришел день, когда встал вопрос о передаче дома в аренду «Мосгорсвету», обязавшемуся провести реставрацию. Обитатели здания получили квартиры и разъехались. Надо полагать, не без душевной боли. Во всяком случае, та, которая прожила в нем всю жизнь и помнила прежний дом и сад, его окружавший, сюда потом приезжала и бывала здесь подолгу. Ей довелось разделить участь тех, кто, выбираясь из «спального» района в центр, говорит: «Сегодня еду в Москву». Вот и ездит, пока хватает сил. Пока хватает... Вот уже прошло много времени, как она не появлялась. Но есть одно ностальгическое двустишие:

Уходя, оставить свет, —

Это больше, чем остаться...

В нашей истории в буквальном смысле так и произошло.

Хранитель

В 1980 году, после того как была проделана огромная работа по реставрации палат, в нескольких небольших помещениях на первом этаже сотрудники «Мосгорсвета» устроили выставку «250 лет наружного освещения Мос-квы», посвященную знаменательной в жизни города дате: в 1730 году Первопрестольная стала одиннадцатым в Европе городом, имеющим уличное освещение.

Устроители выставки и не предполагали, какой успех ее ожидает. А когда он случился, обратились в Моссовет с просьбой санкционировать создание на ее основе музея истории уличного освещения «Огни Москвы». Просьбу удовлетворили, и началось главное: систематизация материалов, поиски экспонатов, оформление экспозиции.

Хранителем, директором и экскурсоводом музея света (кстати, единственного в стране) стал Юрий Аполлонович Харкеевич, в прошлом руководитель «Мосгорсвета». Нисколько не погрешим против истины, если возьмемся утверждать, что музей состоялся прежде всего благодаря ему, да и сейчас держится в основном его усилиями.

Не один час пришлось провести хранителю в архивах — Центральном государственном города Москвы на Проф-союзной улице, Древних актов — на Большой Пироговской, кинофотодокументов — в Красногорске. Перед ним прошло множество фактов, и открылся удивительной красоты мир…

«О, вечный свет…»

Мир физических явлений давно расстался с монополией на такие понятия, как свет и тьма. Человеческое сознание увлекло их, наделив эстетическими и этическими характеристиками, в сферы высшие, в сферы духа. Платон, создавший учение о свете, видел в нем прежде всего истину, и потому мрак был представлен им как отклонение души от прямого пути познания. «Свет есть идеальное, сияющее в природе, первый порыв идеализма», — спустя века писал немецкий философ Шеллинг. И, наконец, хрустально ограненная мысль Владимира Соловьева: «Красота нужна для исполнения добра в материальном мире, ибо только ею просветляется и укрощается недобрая тьма...»

Итак, слово произнесено. Свет — носитель красоты, и светоносна в свою очередь она сама. Разлитая в мерцающих бликах витражей — посредников между замкнутостью готических соборов и бесконечностью Вселенной. В распахнутых пространствах византийских и древнерусских храмов. В нежной плави ликов святых на иконах. В средневековой живописи свет означал присутствие божественного. Условный золотистый тон объединял в нерасторжимое целое двуплановые композиции: события священные и эпизоды земной жизни. Однако в христианской культуре символ света мог трактоваться и совершенно иначе. Он обладал двойственной природой и, зачастую воспринимаясь как источник радости, как животворящее начало, иногда представал в образе зла.

Однако доверимся постулатам Платона, считавшего солнце моделью идеального мира. Оно поистине царило в искусстве, и лишь восточная поэзия всегда отдавала предпочтение его печальной подруге — луне.

Водяные каплют часы.

Небесную Реку луна перешла,

Свет словно россыпь росы...

Опоэтизировав свет природный, столь же благоговейно человек отнесся и к свету искусственному. В колеблемом пламени свечей, воинственном зареве факелов, тусклом блеске задымленных фонарей находил он неиссякаемые источники вдохновения. Световой стихией буквально пронизан весь Серебряный век. В мерцающее мозаичное панно складываются строки из стихотворений русского символиста Иннокентия Анненского: «На белом небе все тусклей златится горняя лампада»; «Тают зеленые свечи...»; «Ее факел был огнен и ал». Какие живописные образы, в равновеликих долях несущие свет и цвет! И какая невозможность того и другого в инфернальном: «Пока с разбитым фонарем, наполовину притушенным, среди кошмара дум и дрем проходит Полночь по вагонам».

Удивительно, но тот же мотив, наполнившись унылой безысходностью у Блока («Ночь, улица, фонарь, аптека...»), обретя воздушно‑романтический флер у Ахматовой («Туманом легким парк наполнился, и вспыхнул на воротах газ...»), возвратился, описав круг, в творчество Анненского по‑моцартовски мажорным ликующим аккордом.

Зажигаясь, бегут по столбам фонари,

Стали дымы в огнях веселее

И следы золотыми в аллее...

А теперь обратимся к той, что старше поэзии, — к истории.