М. В. Нестеров. Видение отроку Варфоломею. Холст, масло. 1890 год.
Государственная Третьяковская галерея

В огромной, вечно беспокойной Москве есть места, где время словно приостанавливает свой бег, где городская суета не всевластна и шум повседневности не заглушает голоса истории. Один из таких островов в океане — Спасо-Андроников монастырь. Его белые стены, башни и храмы возвышаются в центре столицы на крутобережье над Яузой. Перед вошедшими сквозь Святые ворота предстает главный храм обители — собор Спаса Нерукотворного образа. Построенный шесть столетий назад, он считается древнейшим памятником архитектуры Москвы, дошедшим до нас в облике, близком к изначальному. Небольшой по размерам, но величественный, исполненный суровой монументальности, но восходящий к небу, сдержанный, но изысканный в декоративном убранстве, храм впечатляет цельностью и гармонией архитектурного образа. Это красота, проверенная временем, и послание из глубины веков, отображающее историческое содержание далекой эпохи, доносящее до нас ее неостывшую энергию и неугасающий дух. Здесь вспоминаются ставшие хрестоматийными строки М. Ю. Лермонтова,
писавшего, что Москва «не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке... нет! У нее есть своя душа, своя жизнь. Как в древнем римском кладбище, каждый ее камень хранит надпись, начертанную временем и роком, надпись, для толпы непонятную, но богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для ученого, патриота и поэта!» Столь же ярко высказывался Н. В. Гоголь: «Архитектура — тоже летопись мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни, и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе. Пусть же она, хоть отрывками, является среди наших городов в таком виде, в каком она была при отжившем уже народе, чтобы при взгляде на нее осенила нас мысль о минувшей его жизни и погрузила бы нас в его быт, в его привычки и степень понимания и вызвала бы у нас благодарность за его существование, бывшее ступенью нашего собственного возвышения».

Архитектурные памятники приобщают нас к собственной истории, к опыту многих поколений, на освоении которого зиждется настоящее и строится будущее. Вглядываясь в зримые образы далекого и недавнего прошлого, проникая в них чувством и разумом, мы вслед за их творцами невольно или сознательно ступаем на путь постижения фундаментальных вопросов: кто мы, что есть истина, в чем высший смысл бытия? От ответов зависит нравственный строй человека и общества, их устойчивость и жизнеспособность. Память, воплощенная в архитектурных формах, воспитывает чувство Родины, осознание, что мы не пришельцы‑временщики на чужой земле, а наследники многих поколений, восприемники их дел, традиций, ценностей, ответственные за судьбы страны и мира, в которых живем.

Летопись зодчества Москвы необъятна, наполнена явлениями, событиями, именами, легендами, тайнами. Откроем некоторые ее страницы, связанные лишь с одним небольшим, но насыщенным памятниками разных эпох и стилей районом, чтобы попытаться понять, как зарождалась русская архитектура, как развивалась, отображала историю и сама отображалась в ней, какое воздействие на нее оказывала. Итак, перед нами — собор Спасо-Андроникова монастыря...

а исходе лета 1356 года на Черном море разразился жестокий шторм. Парусное судно, направлявшееся из Константинополя к берегам Крыма, терпело бедствие под ударами волн. Команда и пассажиры отчаялись в борьбе со стихией. Лишь один человек не пал духом. Алексий, митрополит Киевский и всея Руси, возвращавшийся из Царьграда в Москву, смиренно молился перед иконой Спаса Нерукотворного. Его не страшила гибель в пучине морской. Уже немолодой, много видевший и переживший, испытанный в монашеском послушании и аскезе, он с ранних лет готовился предстать перед Создателем, но в нем не умирала надежда исполнить свой долг на земле — молиться за всю Русскую землю, словом, делом и собственным примером подвигать ее к свету истины.

Святителю Алексию привелось жить во времена драматические, переломные и судьбоносные, эхо которых не иссякло и в наши дни. Тогда в крови и пламени, в страданиях и победах, в напряженных духовных исканиях рождались русское народное самосознание и новая русская государственность. Рождались на руинах. В XIII веке Русь, раздробленная на множество княжеств и земель, раздираемая усобицами, испытала невиданный дотоле натиск внешних врагов. Она смогла дать достойный отпор вторжениям рыцарей‑крестоносцев Тевтонского ордена и шведов, но пала под ударами с Востока. До нее докатилась волна монгольских завоеваний, захватившая необъятные пространства Евразии. Сплоченные Чингисханом в могучее войско‑государство кочевые народы Великой Степи, которых по одному из них стали называть татарами, всего за несколько десятилетий покорили Китай, Среднюю Азию, Иран, Кавказ, Зауралье, Причерноморье. В 1237–1240 годах внук основателя Монгольской империи хан Бату (Батый) совершил несколько опустошительных нашествий на русские земли, сломив превосходящей и высокоорганизованной военной силой отчаянное, но разрозненное сопротивление их защитников. Среди разоренных дотла городов оказалась и Москва. После Батыева погрома и последующих набегов Русь лежала в руинах, пепле и запустении. Ее экономический и военный потенциал был подорван. На несколько десятилетий почти заглохло строительство каменных сооружений, ограничившись перестройкой и ремонтом нескольких храмов. Но главное — оказалась надломленной воля к сопротивлению степным завоевателям. Вызрело убеждение в непобедимости грозных татар, в невозможности противиться «каре Божьей за грехи христиан». И гордые русские князья покорились необоримой силе, стали вассалами — «улусниками» Золотой Орды. Правители раздробленной Руси, в том числе «старейший» среди них великий князь Владимирский, вынуждены были доказывать верность ордынским ханам, чтобы получить ярлыки на княжение. На тех, кто сопротивлялся или становился неугоден Орде, она насылала грозные рати, сеявшие смерть и опустошения. Ханы, следуя правилу «разделяй и властвуй», подогревали соперничество князей, стравливали их в усобицах, дабы они ослабляли друг друга. Тем самым закреплялась раздробленность Руси.

Население покоренной страны было обложено тяжелыми данями и повинностями. Лишь Церковь, духовенство, не знали «ордынских тягостей». Преемники Чингис­хана в основном следовали его завету о веротерпимости, о покровительстве всем религиям и тогда, когда в начале ХIV века приняли ислам. Православному же духовенству вменялось в обязанность молиться за восточного «царя». Признавая легитимность его власти, на Руси, однако, никогда не считали господство Орды благом. В нем видели кару Божию, испытание, ниспосланное свыше, избыть которое можно лишь внутренне очистившись, преодолев рознь и утвердившись в вере.

Годы лихолетья по‑разному сказались на судьбах русских земель. Иные в результате неоднократных татарских и литовских набегов приходили в упадок. Другие выдвигались на передний план — в их числе и Московская. Окраина великого княжества Владимирского после Батыева погрома надолго оказалась в стороне от военных гроз, от татарских ратей. Сюда в лесные, давно обжитые, а главное, казавшиеся безопасными места потянулись люди из разоренных владимирских, суздальских, рязанских, муромских, смоленских, полоцких, брянских, черниговских и иных земель. Москва сохраняла давнее значение перекрестка водных и сухопутных торговых путей, центра сельскохозяйственного и промыслового района. Она достаточно быстро оправилась от татарского разорения. А около 1263 года в Москве утвердился свой удельный князь — малолетний Даниил Александрович, младший сын Александра Невского. За свое долгое и беспокойное княжение он заметно расширил московские владения, заложил основы будущего могущества потомков. Даже «Дюденева рать» — нашествие на русские земли ордынского полководца Тудана в 1293 году — не могло надолго замедлить возвышение Москвы. На службу к удачливому и щедрому князю стали приезжать именитые люди из разных земель со своей родней, слугами, а порой и дружинами. Их принимали «с честью», жаловали вотчинами. Они становились частью московского боярства — опоры княжеской власти. Был среди них и выехавший из неоднократно разоренного татарами Чернигова Федор Бяконт. В Москве у него родился сын. Случилось это либо в 1290‑х, либо в начале 1300‑х годов. Младенца, крестил которого юный княжич Иван, сын мос­ковского князя, нарекли звучным греческим именем Елевферий. Под ним и вступил в жизнь будущий митрополит Алексий.

В 1303 году князь Даниил Александрович умер. Упокоился он в основанном им Даниловом монастыре — древнейшем из ныне существующих в столице. На мос­ковский престол сел старший сын покойного Юрий Данилович. Воинственный, импульсивный, непомерно честолюбивый, он не гнушался ничем в исполнении своих замыслов. А они простирались далеко: Юрий заявил права на «старейшинство» среди русских князей — великое княжение Владимирское. Но на пути к заветной цели стоял сильный соперник — тверской князь Михаил Ярославич. В своем возвышении Тверь опережала Москву. Именно там впервые в Северо‑восточной Руси после Батыева погрома возродилось каменное строительство. Спасо-Преображенский собор возвели из белого камня по образцу Спасского храма в Переславле-Залесском, сооруженного еще Юрием Долгоруким в середине XII века. Это строительство не только демонстрировало возможности молодого княжества, но и преемственность власти его правителя от великих князей Владимирских. В средневековой Руси, как, впрочем, повсюду и во все времена, архитектурные образы оказывали большое воздействие на умы и сердца современников, становились инструментами идеологии и политики.

Москва еще не имела ни одного каменного сооружения, была сплошь деревянной. Но ее князя не смущали сила и благолепие Твери. Он безоглядно ринулся в схватку. Ожесточенная кровавая борьба растянулась на много лет. В ходе нее тверичи дважды — в 1305 до 1307 годах — безуспешно осаждали Москву, а москвичи в 1319‑м потерпели жестокое поражение в сече у села Бортенево. Военная сила, изощренная дипломатия, коварная интрига, подкуп, предательство — все пускали в дело непримиримые противники. Но кому быть или не быть «старейшим» князем на Руси, решалось не в Москве и не в Твери, а в Орде. Ханы жаловали ярлыками на великое княжение Владимирское то одного претендента, то другого, сообразуясь со своей выгодой и поддерживая противоборство.

Во время частых отлучек неугомонного Юрия Даниловича на войну или в Орду в Москве наместником оставался уже знакомый нам боярин Федор Бяконт. Стать государственным мужем и воином, казалось, было предопределено и его подрастающему сыну Елевферию. Но участие в братоубийственных усобицах или в интригах не прельщало юношу. Наученный «книжной премудрости», пытливый, знавший греческий язык, он с отроческих лет мечтал о монашестве. Около 1313 года Елевферий принял постриг — возможно, в Богоявленском монастыре. Эта обитель, основанная еще в 1292 году при князе Данииле и расположенная за пределами тогдашнего города, на посаде, являлась настоящим оплотом московского боярства. Ей покровительствовали знатные роды, в том числе Бяконты и Вельяминовы. Принеся монашеские обеты, Елевферий отрекся от мирской жизни и получил новое имя — Алексий. Но и за монастырскими стенами невозможно было отрешиться от бренного мира. Церковь неизбежно вовлекалась в политические перипетии, становилась мощной силой. Она обладала немалыми материальными ресурсами — населенными землями, обширными угодьями и богатой казной, ей покровительствовала Орда, за ней и над ней стоял Константинопольский патриархат, вершивший духовные дела всего православного мира. А главное, Церковь обладала колоссальным влиянием на умы и души людей. Не было кары страшнее отлучения от Церкви.

У московского князя Юрия Даниловича начали складываться особые отношения с митрополитом Киевским и всея Руси Петром. Главы Русской церкви сохраняли свой древний титул, но давно покинули неоднократно опустошенный татарами Киев и с 1299 года пребывали в великокняжеском Владимире-на-Клязьме. Митрополит Петр немало пострадал от Михаила Тверского, пытавшегося покушаться на независимость Церкви от светской власти. Защитницей иерарха выступила Москва. Петр стал часто посещать ее, поддерживал во многих начинаниях. Так впервые наметился союз московских князей и Православной Церкви, сыгравший впоследствии огромную роль в судьбах России. Повлиял он и на развитие московского зодчества.

Развязка конфликта Юрия Даниловича с Михаилом Тверским, а затем с его сыном Дмитрием Грозные Очи, оказалась кровавой. Все трое погибли в Орде. Хан Узбек отдал ярлык на великое княжение Владимирское тверскому князю Александру. На московский же престол в 1325 году взошел брат Юрия, Иван Данилович, тот самый, кто в юном возрасте крестил младенца Елевферия Бяконта. Теперь это был уже зрелый, умудренный жизнью и государственным опытом муж, умевший, не в пример своему предшественнику, обуздывать свои страсти, действовать осмотрительно и расчетливо, идти к цели шаг за шагом, постепенно, но неуклонно.

В этот нелегкий час Москву решительно поддержал митрополит Петр. Он окончательно перебрался сюда из стольного Владимира, устроил резиденцию сначала у храма Рождества Иоанна Предтечи близ современных Боровицких ворот Кремля, а затем на самом высоком месте тогдашнего города — Маковце. Именно здесь, у нового митрополичьего двора, 4 августа 1326 года, по сообщению летописи, «заложена бысть первая церковь камена на Москве на площади, во имя Святыя Богородицы, честного Ея Успения». Строительство каменного храма в то скудное и глухое время само по себе было явлением редким, примечательным. Оно свидетельствовало о росте богатства и значения города, привлекало к нему всеобщее внимание. Человек Средневековья воспринимал каменный храм как знак богохранимости, стабильности мирской власти, жизненной надежности и благоустройства. Даже молва о таком строительстве привлекала в город переселенцев всех званий и состояний из разных земель, искавших лучшей доли и земного покровительства. Утверждая свою новую резиденцию и закладывая при ней каменный соборный храм, митрополит Петр словно заявлял всенародно об особом благоволении Церкви московским князьям, о богоугодности их дела. Москва уподоблялась стольному Владимиру с его величавым Успенским собором, а ее государи становились как бы законными наследниками великих князей Владимирских, устроителей Русской земли.

Первыми зодчими Москвы Белокаменной были, по‑видимому, митрополичьи мастера, вместе с которыми трудился и сам Петр. На Руси каменодельцев тогда оставалось наперечет. Одни погибли во время нашествий, других увели в Орду, где шло интенсивное строительство городов. Православная же Церковь, находившаяся под защитой ханских ярлыков, сохранила часть своих каменных дел мастеров.