Поиск

Восхождение

Восхождение

Дом графа А. П. Толстого в Москве на Никитском бульваре, где Гоголь жил последние годы. Фотография начала ХХ века


Предсмертные записи Гоголя. Автограф

К 170-летию со дня кончины Н. В. Гоголя.

От редакции

Смерть Николая Васильевича Гоголя (1809–1852), ее внешние и скрытые причины — тема неутихающих споров. Не раз по различным аспектам этой темы высказывался на страницах ряда изданий, в том числе «Московского журнала», и доктор филологических наук, профессор МГУ, известный гоголевед В. А. Воропаев. Предлагаемая вниманию читателей большая работа Владимира Алексеевича представляет собой итоговый синтез множества его публикаций, посвященных рассмотрению духовного смысла кончины великого писателя.

Владимир Алексеевич Воропаев

Предсмертная болезнь, сожжение рукописей и кончина Гоголя доныне являются предметом размышлений для биографов. Внезапная, без видимых причин, смерть писателя потрясла современников. 3 марта 1852 года И. С. Тургенев писал И. С. Аксакову: «Скажу Вам без преувеличения, с тех пор, как я себя помню, ничего не произвело на меня такого впечатления, как смерть Гоголя. <…> Эта страшная смерть — историческое событие и понятна не сразу; это тайна, тяжелая, грозная тайна — надо стараться ее разгадать… Но ничего отрадного не найдет в ней тот, кто ее разгадает… все мы в этом согласны. Трагическая судьба России отражается на тех из русских, кои ближе других стоят к ее недрам, — ни одному человеку, самому сильному духом, не выдержать в себе борьбу целого народа — и Гоголь погиб! Мне, право, кажется, что он умер, потому что решился, захотел умереть» (список цитируемых источников приведен в конце статьи).

Попытаемся на основе документальных фактов восстановить картину последних дней жизни Гоголя и ответить на вопросы, без решения которых создание научной биографии писателя невозможно. В них концентрируются духовные, мировоззренческие, творческие проблемы. И, думается, разгадка тайны смерти Гоголя не столь безотрадна, как полагали некоторые его современники.

* * *

Последние четыре года Гоголь прожил в Москве в доме графа А. П. Толстого на Никитском бульваре. Граф Толстой был единственным человеком, который мог бы подробно — по дням — рассказать о том, что происходило с Гоголем в последний месяц жизни. Но он не оставил письменных воспоминаний. К нему, естественно, обратились с вопросами сразу после смерти Гоголя. Устные рассказы графа явились основным источником сведений, сообщенных историком М. П. Погодиным в некрологической статье на страницах журнала «Москвитянин», поэтом и журналистом Н. В. Бергом в мемуарах, литературным критиком С. П. Шевыревым в письме к сестре Гоголя М. Н. Синельниковой, доктором А. Т. Тарасенковым в его записках.

Гоголь жил в доме графа Толстого на полном обеспечении. Он занимал переднюю часть нижнего этажа: две комнаты окнами на улицу (покои графа располагались наверху). Н. В. Берг вспоминал: «Здесь за Гоголем ухаживали как за ребенком, предоставив ему полную свободу во всем. Он не заботился ровно ни о чем. Обед, завтрак, чай, ужин подавались там, где он прикажет. Белье его мылось и укладывалось в комоды невидимыми духами, если только не надевалось на него тоже невидимыми духами. Кроме многочисленной прислуги, дома служил ему, в его комнатах, собственный его человек, из Малороссии, именем Семен, парень очень молодой, смирный и чрезвычайно преданный своему барину. Тишина во флигеле была необыкновенная».

В начале 1852 года Гоголь еще готовит к печати собрание своих сочинений. Намеки на болезнь в это время отсутствовали. За девять дней до Масленицы, то есть 25 января, Гоголя посетил земляк и старый приятель, историк-славист О. М. Бодянский. Он застал писателя за столом, на котором были разложены бумаги и корректурные листы.

26 января после непродолжительной болезни умерла Е. М. Хомякова — человек Гоголю близкий и дорогой, жена философа, богослова А. С. Хомякова (Гоголь являлся крестным отцом их сына Николая) и сестра одного из ближайших друзей Гоголя — поэта Н. М. Языкова1. В тесном сообществе московского просвещенного дворянства ее смерть восприняли как тяжелую утрату. Можно предположить, что Екатерина Михайловна была незримым средоточием духовной жизни кружка московских славянофилов. Это подтверждает и поведение Гоголя во время ее болезни и кончины.

27 января на первой панихиде по Е. М. Хомяковой Гоголь «насилу мог остаться до конца» и сказал А. С. Хомякову: «Все для меня кончено». Тогда же, по свидетельству С. П. Шевырева, друга и душеприказчика Гоголя, тот произнес перед гробом покойной и другие слова: «Ничего не может быть торжественнее смерти. Жизнь не была бы так прекрасна, если бы не было бы смерти».

На следующий день, 28 января, Гоголь зашел к сестрам Аксаковым, жившим той зимой на Арбате, в Николо-Песковском переулке, — спросил, где похоронят Екатерину Михайловну. Получив ответ, что в Даниловском монастыре, возле брата Николая Михайловича, он, вспоминает Вера Сергеевна Аксакова, «покачал головой, сказал что-то об Языкове и задумался так, что нам страшно стало: он, казалось, совершенно перенесся мыслями туда и так долго оставался в том же положении, что мы нарочно заговорили о другом, чтоб прервать его мысли».

29 января, во вторник, состоялись похороны, на которые Гоголь не явился. Существует предположение, что в этот день он ездил в Преображенскую больницу для умалишенных, находившуюся в Сокольниках, к знаменитому московскому юродивому Ивану Яковлевичу Корейше2. В записках А. Т. Тарасенкова (и только в них) упоминается об этой загадочной поездке, которую доктор относит ко времени после 7 февраля: «В один из следующих дней он (Гоголь. — В.В.) поехал в Преображенскую больницу на извозчике. Подъехав к воротам больничного дома, он слез с санок, долго ходил взад и вперед у ворот, потом отошел от них, долгое время оставался в поле, на ветру, в снегу, стоя на одном месте, и, наконец, не входя во двор, опять сел в сани и велел ехать домой».

Тарасенков не сообщает источника этих сведений. Вероятнее всего предположить, что он получил их от графа А. П. Толстого. Об И. Я. Корейше Гоголь мог узнать от многих лиц. В частности, 10 мая 1849 года у Корейши побывал М. П. Погодин, записавший в дневнике: «Ездил в Преобр[аженское] смотреть Иван[а] Яковл[евича]. — Примечатель[ное] явление». И на следующий день: «Обед[ал] [с] Гогол[ем] и гов[орил] с ним об обеде, Хом[якове], Ив[ане] Як[овлевиче] и пр.».

Иван Яковлевич Корейша (1783–1861) родился в семье священника Смоленской губернии Якова Корейши. Будучи одаренным ребенком, в возрасте десяти лет Иван поступил сразу во второй класс уездного училища. Из училища в 1796 году переведен в Смоленскую духовную семинарию. С 1817 года до самой смерти находился в Преображенской психиатрической больнице, куда непрерывным потоком стекались его почитатели. Люди задавали самые разные вопросы — духовные и житейские. Многим он вернул здоровье, многих наставил на путь покаяния и спасения. И. Я. Корейша иногда прямо, иногда под псевдонимом упомянут или непосредственно выведен на страницах художественных произведений Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. Н. Островского, Н. С. Лескова.

Доктор Тарасенков к рассказу о поездке Гоголя сделал примечание: «По случаю дурной погоды он мог в такую прогулку простудиться; впрочем, начало и течение болезни не показывали простудного (острого) характера. <…> Зачем ездил Гоголь в Преображенскую больницу — Бог весть». Здесь, действительно, можно лишь строить предположения. Но духовно-мистический контекст несостоявшегося посещения юродивого, которого многие, в том числе люди высшего света, считали прозорливцем, бесспорен.

30 января Гоголь в своем приходском храме (дом графа А. П. Толстого относился к приходу церкви Преподобного Симеона Столпника, что на Поварской) заказал панихиду по Екатерине Михайловне. После панихиды он зашел к Аксаковым, сказал, что ему стало легче, добавив: «Но страшна минута смерти!» — «Почему же страшна? — возразил кто-то из Аксаковых. — Только бы быть уверену в милости Божией к страждущему человеку, и тогда отрадно думать, что он умрет». — «Ну, — возразил Гоголь, — об этом надобно спросить тех, кто перешел через эту минуту». На вопрос, почему его не видели на похоронах Хомяковой, Гоголь ответил: «Я не был в состоянии». «Вполне помню, — продолжает В. С. Аксакова, — он тут же сказал, что в это время ездил далеко. — “Куда?” — “В Сокольники”. — “Зачем?” — “Я отыскивал своего знакомого, которого, однако же, не видал”». В Сокольниках жил близкий знакомый Гоголя — московский гражданский губернатор И. В. Капнист — и находилась также дача С. П. Шевырева. По всей видимости, упоминанием о «знакомом» Гоголь просто скрыл свое намерение посетить Корейшу. Все его мысли и чувства в те скорбные дни были заняты трагической смертью Екатерины Михайловны; можно предположить, что цель поездки была связана с событиями последних дней и потому оказалась для Гоголя важнее даже похорон Е. М. Хомяковой, о которой нельзя не сказать здесь подробнее.

* * *

Она происходила из старинного рода симбирских дворян Языковых. Рано оставшись без отца, жила с матерью. Сергей Нилус в книге «Великое в малом» сообщает, что Екатериной в молодости увлекся Н. А. Мотовилов («служка Божией Матери и Серафимов», как он впоследствии себя называл). Девушка привлекла его прежде всего свойствами своей высокорелигиозной души. На вопрос о ней преподобного Серафима Саровского Мотовилов отвечал: «Она хоть и не красавица в полном смысле этого слова, но очень миловидна. Но более всего меня в ней прельщает что-то благодатное, божественное, что просвечивается в лице ее. <…> Отец ее, Михаил Петрович Языков, рано оставил ее сиротой, пяти или шести лет, и она росла в уединении при больной своей матери <…> как в монастыре — всегда читывала ей утренние и вечерние молитвы, и так как мать ее была очень религиозна и богомольна, то у одра ее часто бывали и молебны, и всенощные. Воспитываясь более десяти лет при такой боголюбивой матери, и сама она стала как монастырка. Вот это-то мне в ней более всего и в особенности нравится». Надежда видеть Екатерину своей женой не покидала Мотовилова вплоть до мая 1832 года, когда он сделал предложение (несмотря на предсказание старца Серафима, что ему суждено жениться на крестьянке), но получил отказ.

В июле 1836 года Екатерина Михайловна обвенчалась с А. С. Хомяковым3 и вошла в круг его друзей. Среди них был и Гоголь, который вскоре сделался с ней особенно дружен. Издатель журнала «Русский Архив» П. И. Бартенев, не раз встречавший его у Хомяковых, свидетельствует: «По большей части он уходил беседовать с Екатериною Михайловною, достоинства которой необыкновенно ценил». Дочь Алексея Степановича Мария со слов отца передавала, что Гоголь, не любивший много говорить о своем пребывании в Святой Земле, одной Екатерине Михайловне рассказывал, «что он там почувствовал».

Едва ли когда-нибудь можно будет до конца понять, почему смерть Е. М. Хомяковой произвела столь сильное впечатление на Гоголя. Несомненно, однако, что это было потрясение духовное. Нечто подобное произошло и в жизни А. С. Хомякова. Об этом мы можем судить по запискам Ю. Ф. Самарина, которые священник Павел Флоренский называл документом величайшей биографической важности:

«Узнав о кончине Екатерины Михайловны, — рассказывает Самарин, — я взял отпуск и, приехав в Москву, поспешил к нему (Хомякову. — В.В.). Когда я вошел в его кабинет, он встал, взял меня за обе руки и несколько времени не мог произнести ни одного слова. Скоро, однако, он овладел собою и рассказал мне подробно весь ход болезни и лечения. Смысл рассказа его был тот, что Екатерина Михайловна скончалась вопреки всем вероятностям вследствие необходимого стечения обстоятельств: он сам ясно понимал корень болезни и, зная твердо, какие средства должны были помочь, вопреки своей обыкновенной решительности, усомнился употребить их. Два доктора, не узнав болезни, которой признаки, по его словам, были очевидны, впали в грубую ошибку и превратным лечением произвели болезнь новую, истощив все силы организма. Он все это видел и уступил им. <…> Выслушав его, я заметил, что все кажется ему очевидным теперь, потому что несчастный исход болезни оправдал его опасения и вместе с тем изгладил из его памяти все остальные признаки, на которых он сам, вероятно, основывал надежду на выздоровление. <…>

Тут он остановил меня, взяв меня за руку: “Вы меня не поняли: я вовсе не хотел сказать, что легко было спасти ее. Напротив, я вижу с сокрушительной ясностью, что она должна была умереть для меня, именно потому, что не было причины умереть. Удар был направлен не на нее, а на меня. Я знаю, что ей теперь лучше, чем было здесь, да я-то забывался в полноте своего счастья. Первым ударом я пренебрег; второй — такой, что его забыть нельзя”. Голос его задрожал, и он опустил голову; через несколько минут он продолжал: “Я хочу вам рассказать, что со мною было. Тому назад несколько лет я пришел домой из церкви после причастия и, развернув Евангелие от Иоанна, напал на последнюю беседу Спасителя с учениками после Тайной вечери. По мере того как я читал, эти слова, из которых бьет живым ключом струя безграничной любви, доходили до меня все сильнее и сильнее, как будто кто-то произносил их рядом со мною. Дойдя до слов: “Вы друзи Мои есте”, я перестал читать и долго вслушивался в них. Они проникали меня насквозь. На этом я заснул.

На душе сделалось необыкновенно легко и светло. Какая-то сила подымала меня все выше и выше, потоки света лились сверху и обдавали меня; я чувствовал, что скоро раздастся голос. Трепет проникал по всем жилам. Но в одну минуту все прекратилось; я не могу передать вам, что со мною сделалось. Это было не привидение, а какая-то темная непроницаемая завеса, которая вдруг опустилась передо мною и разлучила меня с областью света. Что на ней было, я не мог разобрать; но в то же мгновение каким-то вихрем пронеслись в моей памяти все праздные минуты моей жизни, все мои бесплодные разговоры, мое суетное тщеславие, моя лень, мои привязанности к житейским дрязгам. Чего тут не было! Знакомые лица, с которыми Бог знает почему сходился и расходился, вкусные обеды, карты, бильярдная игра, множество таких вещей, о которых, по-видимому, никогда я не думаю и которыми, казалось мне, я нисколько не дорожу. Все это вместе слилось в какую-то безобразную массу, налегло на грудь и придавило меня к земле. Я проснулся с чувством сокрушительного стыда. В первый раз почувствовал я себя с головы до ног рабом жизненной суеты. Помните, в отрывках, кажется, Иоанна Лествичника, эти слова: “Блажен, кто видел ангела; стократ блаженнее, кто видел самого себя”4. Долго я не мог оправиться после этого урока, но потом жизнь взяла свое. Трудно было не забыться в той полноте невозмутимого счастья, которым я пользовался. Вы не можете понять, что значит эта жизнь вдвоем. Вы слишком молоды, чтобы оценить ее”. Тут он остановился и несколько времени молчал, потом прибавил: “Накануне ее кончины, когда уже доктора повесили головы и не оставалось никакой надежды на спасение, я бросился на колени перед образом в состоянии, близком к исступлению, и стал не то что молиться, а испрашивать ее от Бога. Мы все повторяем, что молитва всесильна, но сами не знаем ее силы, потому что редко случается молиться всею душой. Я почувствовал такую силу молитвы, какая могла бы растопить все, что кажется твердым и непроходимым препятствием: я почувствовал, что Божие всемогущество, как будто вызванное мною, идет навстречу моей молитве и что жизнь жены может быть мне дана. В эту минуту черная завеса опять на меня опустилась, повторилось, что уже было со мною в первый раз, и моя бессильная молитва упала на землю! Теперь вся прелесть жизни для меня утрачена. Радоваться жизни я не могу. <…> Остается исполнить мой урок. Теперь, благодаря Богу, не нужно будет самому себе напоминать о смерти, она пойдет со мной неразлучно до конца”».

Доктор Тарасенков писал, что смерть Екатерины Михайловны поразила Гоголя едва ли не больше, чем мужа. Известно, что Гоголь внимательно следил за ходом болезни Е. М. Хомяковой. «Он часто навещал ее, и, когда она была уже в опасности, при нем спросили у доктора Альфонского, в каком положении он ее находит. Тот отвечал вопросом: “Надеюсь, что ей не давали каломель, который может ее погубить?” Но Гоголю было известно, что каломель уже был дан. Он вбежал к графу А. П. Толстому и воскликнул: “Все кончено, она погибнет, ей дали ядовитое лекарство!”»5 Мемуаристы отмечали, что в кончине Е. М. Хомяковой Гоголь увидел некое предвестие для себя. «Он еще имел дух утешать овдовевшего мужа, — продолжает доктор Тарасенков, — с этих пор сделалась приметна его наклонность к уединению; он стал дольше молиться, читал у себя Псалтирь по покойнице». «Смерть моей жены и мое горе сильно его потрясли, — вспоминал А. С. Хомяков, — он говорил, что в ней для него снова умирают многие, которых он любил всей душою, особенно же Н. М. Языков». После кончины Екатерины Михайловны Гоголь постоянно молился. «Как узнали мы после, — рассказывал С. П. Шевырев, — большую часть ночей проводил он в молитве без сна». А незадолго до смерти Гоголь на отдельном листке начертал крупным, как бы детским почерком: «Как поступить, чтобы признательно, благодарно и вечно помнить в сердце моем полученный урок? И страшная История Всех событий Евангельских…» Биографы гадают о смысле данной записи. «К чему относились эти слова, — замечал С. П. Шевырев, — осталось тайной». Ю. Ф. Самарин в письме к Н. Ф. Самарину от 16 марта 1852 года предположил, что они указывают на «какое-то полученное им свыше откровение». Как знать, не идет ли здесь речь об «ударе» сродни тому, который настиг А. С. Хомякова?..

 
Vdcasino Mariobet Gorabet Nakitbahis Elexbet Trbet Betpas Restbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri hacklink Shell Download