Поиск

Бесконечный монолог

Бесконечный монолог

Ю.А. Ведерников. Новобранцы. 1978 год


Ю.А. Ведерников. Квартет имени А. П. Бородина. 1975 год

Труды и дни художника Юлия Анатольевича Ведерникова (1943–2015).

Анатолий Иванович Ведерников (1920–1993), отец Юлия, был потомом «русских харбинцев», в 1937 году репрессированных. О нем вспоминают как о «выдающемся пианисте, профессоре Московской консерватории и Российской академии музыки имени Гнесиных, заслуженном артисте России, <…> ярчайшем и уникальном интерпретаторе мировой фортепианной литературы (включая шедевры XX столетия), <…> соученике и близком друге Святослава Рихтера» (список цитируемых источников см. в конце). Мать, Ольга Юльевна Геккер (1918–?), была дочерью философа Юлия Федоровича Геккера (1881–1938). Репрессии, которым подверглись родители, сына не коснулись. Он учился в Московской консерватории в классе профессора Г. Г. Нейгауза. Вскоре молодой пианист уже давал сольные концерты, начал сотрудничать с Сергеем Прокофьевым и Святославом Рихтером. Последний вспоминал: «Моим самым большим другом в классе Генриха Густавовича Нейгауза был любопытный мальчик Анатолий Ведерников. <…> Ведерников и я сразу подружились. <…> Это был удивительный пианист, с которым я с удовольствием играл, и очень часто». С. Т. Рихтер «высочайше ценил искусство Ведерникова и ставил его в ряд великих пианистов нашего времени». Их дружба продолжалась до самой кончины Святослава Теофиловича. Именно Рихтер познакомил друга с О. Ю. Геккер, отец которой, эмигрант, сочувствовавший советской власти, в 1922 году вернулся в СССР и в 1938-м был расстрелян за «шпионаж». Чуть ранее он начал строить дом в подмосковном поселке Клязьма, где прошла большая часть жизни нашего героя.

С самого появления на свет Юлий оказался необыкновенным ребенком. «Юлю», «Юльку», «Юлика» любили все. Наблюдали за ним, записывали, что он сделал, сказал. Атмосфера всеобщего обожания, частое присутствие в доме именитых гостей — С. Т. Рихтера, Р. Р. Фалька, Г. Г. Нейгауза и других — способствовали раннему творческому развитию мальчика. Его тетка, Марселла Юльевна Геккер, писала: «Зимой, когда мы все жили в одной комнате, Юля очень любил смотреть и слушать, как его папа играет. В раннем детстве он, сидя в своей корзине, размахивал руками под папину музыку, а когда научился ходить, иногда останавливался у рояля и подолгу смотрел, как бегали по клавишам папины руки. В четыре года, когда однажды папа готовился к концерту, Юлька сказал, оторвавшись на минуту от кубиков: “Как здорово, это все потому, что папа знаменитый пианист”. Жизнерадостный он был в отца, а спокойный и добродушный в мать».

«Юлька очень любил животных и не боялся их, — продолжает М. Ю. Геккер. — Соседская коза Марта, овчарка Ильта и все бездомные кошки ближайших дворов всегда привлекали его, и он тянулся к ним и мог без конца ласкаться с ними. Он был болтлив, но не так, как старший (двоюродный) брат. Тот болтал из любознательности и из желания выразить свои мысли. У Юли это скорее был выход для его горячего темперамента, поэтому он выдумывал ничего не значащие слова, как: “каучики — пати — каучики”, “чьовз — лен”, “кукуруз — Маруся”, без конца приговаривал их в такт во время игры».

Кроме людей и зверей, на мальчика влияли дом и место, где дом стоял. «Клязьма до революции была дачным поселком крупной русской буржуазии. Дачи строили с резными наличниками на окнах и просторными террасами, и всюду были деревянные украшения как, например, петушок на крыше; некоторые напоминали иллюстрации Билибина. <…> Дома назывались не по номерам, а по фамилиям прежних хозяев. На вопрос: “Где вы живете?” — можно было услышать: “Мы живем в протопоповской даче, или у Абрикосовых, или в морозовских дачах”».

В 4 года Юлий начал учиться музыке. Сидя у мамы на коленях, он подбирал на рояле детские песенки. С осени его стали возить в Москву к учительнице. В августе 1950 года Юлия приняли в Центральную музыкальную школу. И тут случилось несчастье. Шестилетний мальчик заболел менингитом. Несколько дней чудовищной боли, родители сходят с ума… Наконец боли прекратились. Однако что-то было не так: Юлий перестал реагировать на голоса домочадцев. Вскоре взрослые поняли: ребенок полностью оглох.

На музыкальной карьере пришлось поставить крест. Но мальчик не сдался: быстро научился читать чужую речь по губам, продолжил учиться в обычной, а не в «инвалидной» школе. Мать и тетки занимались с ним, помогая не отставать по предметам. В 1958 году, будучи восьмиклассником, Юлий увлекся… боксом. «Никакие уговоры родителей, что это грубая игра, не могли остановить его. Он сначала договорился с тренером, а затем оформился в общество “Спартак” и сам бегал доставать все справки. Его считали очень способным, и он успешно занимался. Через два года на состязаниях Юля выиграл бой и получил звание чемпиона Мытищинского района». В том же году появилось еще одно увлечение — фотография.

Жизнь в доме между тем текла своим чередом. «Зимой Юлий вставал раньше всех, гулял с собакой и чистил снег на дорожках. А если папа иногда (чтоб подразнить его) разваливался в кресле с папиросой между пальцами и, <…> слегка жестикулируя, говорил: “Я — интеллигентный человек”, Юля с непритворным возмущением заявлял: “А я — простой, да”». Одно время он трудился на фабрике елочных игрушек, о чем впоследствии писал: «Есть на Клязьме такая маленькая фабрика, снабжавшая нашу огромную страну елочными украшениями и Дедами Морозами. Среди работников фабрики я изобразил себя (безбородый молодой человек), сбивающего каркасы для Дедов Морозов. На шкафу стоят готовые изделия в виде членов тогдашнего политбюро». Сохранилась фотография с этой картины.

Летом 1960 года состоялась поездка в Минск к знаменитому оториноларингологу Николаю Тимофеевичу Евстафьеву (в семье не теряли надежды на возвращение слуха). Развивая «костный слух», Юлий стал посещать концерты симфонической музыки.

Учась в школе, он вовсе не собирался становиться художником и позже признавался, что испытывал тогда «неприязнь к рисованию вообще. Мне все это казалось бессмысленным занятием, пустым времяпрепровождением. Зачем, думал я, срисовывать натюрморт или пейзаж, ведь они уже есть, они реально существуют и живут сами по себе». Судьба распорядилась по-своему.

Марселла Юльевна некоторое время занималась в домашней студии Р. Р. Фалька, а после смерти Роберта Рафаиловича перешла к живописцу и графику, коллекционеру, педагогу В. Я. Ситникову — «гениальному юродивому», видному представителю не­официального искусства. Она «рассказывала, что, еще ничего не зная ни о какой школе, изобретенной [Ситниковым], встретила его как-то в мастерской Фалька, который тогда писал ее портрет. Было это в 1956 году. <…> Летом 1962 года тетя Ирма (еще одна дочь Ю. Ф. Геккера. — А.Ш.) после сталинских лагерей приехала к нам на Клязьму из Сибири. <…> Не обошла она вниманием и своего старого друга Ситникова», — писал Ю. А. Ведерников, предваряя историю своего знакомства с Василием Яковлевичем (заметим, что тот в далеком 1937 году ухаживал за Ирмой, но она предпочла художника И. Г. Роганова). Ситников приехал в Клязьму. Юлий «увидел бородача, худого и жилистого, с гладко зачесанными назад волосами, курчавившимися на затылке, и прямым пробором, как у дореволюционных купцов, в кирзовых сапогах, американских джинсовых штанах и свитере, несмотря на теплый летний день. Мобильностью движений, дерзкими глазами, активной жестикуляцией он производил впечатление какого-то положительного героя из западного фильма. <…> В Ситникове чувствовался огромный заряд интеллекта и универсального дарования, и вперемешку с грубым крестьянским характером это создавало если не ощущение готовой взорваться бомбы рядом со мной, то чего-то сильно наэлектризованного, что лишало спокойствия, вселяло нервозность и мешало работать под его началом». Ситников сказал: «Ванька Роганов Вас ничему не научит. Приходите ко мне, и я вас за четыре месяца выучу».

В 1962 году Ю. А. Ведерников приехал на первое занятие к Василию Яковлевичу, жившему в родительской квартире. «Комнатка Ситникова изумила меня. В ней было от входа до окна от силы три метра и два метра в ширину. Маленький столик в углу был покрыт ковром, на нем стояла лампа, накрытая цветастой материей. При включенной лампочке это создавало уют и таинственность. <…> [Ситников] взял белый лист бумаги, нацепил его кнопками на большую чертежную доску, потом выдавил немного черной масляной краски на палитру, взял сапожную щетку, тщательно растер этой щеткой краску так, чтобы она ровно и почти насухо покрывала щетку, и стал, облокотясь коленом о диван, слегка махать ею по белому листу. Изумление мое не знало границ, когда через пять минут на белом листе возникла извивающаяся кишка с тончайшей и нежнейшей светотенью. Белой бумаги как таковой я больше не видел. Вместо нее я увидел глубокое и светлое пространство».

— А теперь вы, — предложил Василий Яковлевич.

Но только Юлий начал рисовать кишку, произошло следующее: «Страшный удар в зад на мгновение присосал мое тело к доске. Отлипнув, я плюхнулся на диван и обернулся. Лицо Ситникова было непроницаемо, только в глубине глаз я увидел злой огонек какой-то бешеной радости. “Жопа с ручкой! — заорал он. — Вы идете от горизонта, а это ошибка, надо идти наоборот!” Он руками делал движения “от переда”. Я продолжал работать и работал еще часа два в состоянии, близком к шоковому. <…> Ситников хотел меня подчинить своей воле и сломать меня сразу, грубо, одним ударом сапога. Что же, я подчинюсь, приму эту игру. <…> Двадцать второго сентября 1962 года я явился к нему на второй урок, чтобы через семьдесят два урока начать мучительно-самостоятельно творить, учась заново, но имея под ногами фундамент, состоящий из “внутреннего видения” и более-менее чуткой руки»…

 
Vdcasino Mariobet Gorabet Nakit bahis Elexbet Trbet Betpas Restbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri artemisbet truvabet hacklink Shell Download