Поиск
  • 11.08.2022
  • Свет памяти
  • Автор Андрей Георгиевич Римский-Корсаков

Дом в переулочках Арбата

Дом в переулочках Арбата

Кривоникольский переулок


Братья Мусины-Пушкины на читке пьесы. Золино. 1900 год

Разбирая семейный архив.

Есть в Москве три переулка с очень похожими названиями: Кривоарбатский, Кривоколенный и Кривоникольский. Первый — близ Арбата, с нечетной его стороны, второй — в районе Мясницкой улицы, третий — рядом с Новым Арбатом, примыкает к Серебряному переулку. Бывало, таксисты путали эти переулки и везли совсем не туда. А еще раньше так же терялись дореволюционные извозчики, услышав адрес: Кривоникольский, 3. Тогдашний хозяин дома граф Всеволод Юрьевич Мусин-Пушкин вспоминал: «Я в первый раз был в этих домах (причина употребления здесь множественного числа прояснится далее. — А.Р.-К.) в 1901 году, когда мама привозила брата Бориса и меня держать вступительные экзамены в высшие учебные заведения. Помню, мы с мамой едва нашли эти дома в запутанных переулках Арбата. Извозчик упорно вез нас в Кривоарбатский пер., а когда там домов наших не оказалось, уговаривал ехать на Мясницкую, в Кривоколенный».

Однако позже в нашей семье упомянутый адрес прекрасно знали, поскольку постоянно навещали здесь, в квартире № 4, тетю Аниту, как все мы звали вдову графа Анну Павловну Мусину-Пушкину. Правда, после его смерти она предпочитала чаще, чем в Кривоникольском переулке, бывать у сестры — тети Шуры. В гостеприимном и хлебосольном доме Александры Павловны Второвой, жены профессора-химика М. Н. Второва, всегда находил приют кто-нибудь из родных этого семейства. После войны в этом доме поселилась и наша семья, приехавшая из эвакуации.

Здесь, на окраине Москвы, в местности под названием Соломенная Сторожка, в безмятежной дачной обстановке забывались житейские тревоги. Тетя Анита выбиралась сюда иногда на несколько дней. Это была серьезная дама, чем-то напоминавшая Фаину Раневскую: с такой же прической, высокая, всегда на каблуках, много курила, попивая крепкий кофе, говорила низким голосом и очень любила подтрунивать над нами, подростками. Мы немного ее побаивались и стеснялись. Казалось, что и тетя Шура, не предпринимавшая никаких дел без одобрения старшей сестры, тоже робеет перед ней. Возможно, во всем этом играла свою роль и «графская», по мужу, фамилия тети Аниты — Мусина-Пушкина… Между тем бояться ее совершенно не стоило. На самом деле она была вполне доступной и родственной. Любила раскладывать пасьянсы и как-то даже показала мне «Косынку» и «Порт-Артур». Однажды привезла настольную игру «Скачки», где требовалось кидать кубик и переставлять фигурки картонных лошадей, и мы все с увлечением играли — так же, как и в настольный крокет, тоже привезенный тетей Анитой из дома в Кривоникольском. А незадолго до смерти, году в 1955-м, в той же Соломенной Сторожке она достала с антресолей старинного шкафа какой-то длинный предмет в черном чехле, стерла с него вековую пыль и, осторожно протянув его мне, тихо сказала: «Вот, возьми, — хочу, чтобы это осталось в вашей семье. Это я хранила как память о Всеволоде Юрьевиче. Берегите». Предмет оказался… шпагой, самой настоящей, в ножнах: желтой бронзы эфес, красивая витая рукоятка. Принадлежность парадного мундира лицеистов. Помню, я удивился: как тетя Анита отважилась везти столь опасную вещь через всю Москву на трамваях? За «холодное оружие», да еще царских времен, могли тогда и срок дать. К сожалению, пока я служил в армии, шпага бесследно пропала.

Тетя Анита страдала эпилептическими припадками, и один раз меня попросили сопровождать ее до дома в Кривоникольском. Тогда я впервые побывал в ее квартире. Мы долго, с пересадками, ехали на трамваях (метро она боялась из-за своей болезни), потом сошли где-то на Арбате, проследовали по Большой Молчановке и свернули в Кривоникольский переулок. Дом под номером три выглядел ветхим и неухоженным. Штукатурка с него давно облетела, обнажив дощатые стены второго этажа, весь он показался мне каким-то черно-серым, мрачным, особенно вросший в землю полуподвальный кирпичный этаж. Со двора через черный ход поднялись в квартиру. Тетя Анита предложила мне чаю и пошла на кухоньку. Комната, куда она пригласила меня войти, оказалась совсем не «графской», как представлялось: старая дряхлая мебель, некий во всем беспорядок. Побеленная дощатая перегородка делила пространство комнаты пополам. У окна приютился черный рояль, заставленный какими-то безделушками и заваленный кипами нот, на которых уютно разлеглись две кошки, равнодушно смотревшие на меня. Пока тетя возилась на кухне, я заглянул за перегородку. Все стены помещения были увешаны фотографиями в рамках разной величины и формы, а под самым потолком виднелись потемневшие от времени портреты мужчин и женщин в старинных мундирах и платьях.

Только значительно позднее, уже после смерти тети, я узнал некоторые подробности и об этом доме, и о ее муже, Всеволоде Юрьевиче Мусине-Пушкине. И помог мне в этом чудом сохранившийся небольшой архив дяди Всевы.

Вот открытки, адресованные графу: «Его высокоблагородию, собственный дом» и фамилия — для почтовых работников этого было достаточно, чтобы доставить отправление точно по назначению. Вот фотоальбом. После кончины Всеволода Юрьевича и ухода из жизни тети Аниты (1957) этот альбом вместе с архивом попал в Соломенную Сторожку к тете Шуре, а затем в нашу семью — других родных и близких у Мусиных-Пушкиных уже рядом не оказалось. Но старенькой тете Шуре было не до каких-то полуистлевших бумаг, а мы, молодежь — племянники, поселившиеся здесь, — тем более не заглядывали в ветхий хозяйственный сарай, в котором пылился архив дяди Всевы… Когда же интерес к архиву появился, было поздно: не осталось в живых никого, кто мог хоть что-нибудь рассказать о людях, запечатленных на фотографиях.

И все же кое-что удалось раскопать. Помогли, в частности, фирменные штампы городских фотоателье. Рассматривая альбом, я каждый раз натыкаюсь на две небольшие фотографии-визитки Сызранского фотоателье, на которых изображены юные Мусины-Пушкины в окружении сверстников: на первом снимке — Борис с двумя товарищами, на втором — Всеволод, тоже с двумя. Кто эти ребята — осталось неизвестным. Конечно, по семейным преданиям мы знали, хотя и в общих чертах, о дяде Всеве. Знали, что его детство и юность прошли в имении родителей в селе Золино (в то время Сызранского уезда Симбирской губернии), приобретенном бабушкой Всеволода, Елизаветой Васильевной Мусиной-Пушкиной. Имя этой женщины хорошо известно литературоведам, поскольку оно связано с биографией И. А. Гончарова. По письмам писателя известно, что он был безответно влюблен в Елизавету Васильевну (до замужества — графиню Толстую) и пронес это чувство к ней через всю жизнь. Утверждают, что она стала прототипом Ольги Ильинской — героини романа «Обломов». Имение же Мусиных-Пушкиных в Золино давно не существует, сохранилась лишь старая фотография.

В нашей семье знали и то, что учился Всеволод в Сызранском реальном училище вместе с будущим писателем Алексеем Николаевичем Толстым. Они бывали друг у друга в гостях, объединенные общим увлечением театральным искусством. В дневниках и письмах А. Н. Толстого часто упоминаются братья Михаил, Александр, Всеволод и Борис Мусины-Пушкины, с которыми он дружил, а с Всеволодом даже сидел за одной партой.

В бумагах Всеволода есть черновик автобиографии: «Я родился в 1885 году в полуактерской семье, вернее, в семье, зараженной театром. С самого раннего детства я слышал разговоры о театре, и одним из первых ярких впечатлений моих был спектакль в сельской школе, который устраивала моя мать (она была сельской учительницей). В нашей семье все играли на сцене: одни были профессиональными актерами, другие любителями. Едва научившись писать, я начал сочинять сцены, которые разыгрывал со своим младшим братом Александром. У нас часто устраивались домашние спектакли, особенно во время моего учения в реальном училище, когда около нас организовалась целая труппа талантливых любителей. Наибольшим успехом пользовался мой товарищ по реальному — Алексей Николаевич Толстой».

Позже, уже живя в Москве, они оказались тоже близко друг от друга — Алексей в 1917 году некоторое время до отъезда в эмиграцию жил в «доме со львами» — так и по сей день называют дом № 8 по Малой Молчановке. Отсюда до дома в Кривоникольском переулке минут пять ходьбы, и Толстой часто навещал здесь братьев Мусиных-Пушкиных. К этому времени относится висевшая у тети Аниты выцветшая фотография Алексея Николаевича с дарственной надписью: «Милому Всеволоду дружески гр. А. Н. Толстой, 17 ноября 1917 г.». Как раз тогда Всеволод многое сделал для преодоления юридических барьеров на пути к браку Алексея с поэтессой и писательницей Н. В. Крандиевской и даже шаферствовал на их свадьбе.

Так вот, глядя на сохранившиеся в альбоме снимки юных реалистов, я, как мне кажется, в одном из них нахожу черты Алеши Толстого. Возможно, тут не обошлось без самовнушения, но уж очень хочется в это верить.

С получением образования Всеволоду не везло. Сначала — после реального училища — он поступил в Горный институт в Екатеринославе, но проучился недолго: во время событий 1905 года институт временно закрыли, и продолжить обучение Всеволод решил в Петербурге (тоже в Горном институте), где обитали его многочисленные родственники.

При разборке папок с бумагами Всеволода Юрьевича среди черновиков и рукописей (пьесы, стихи) нашлась и старая «амбарная книга», страницы которой были оклеены театральными программками начала XX века. Листая ее, я удивлялся: сколько же всего интересного в 1907–1910 годах повидал дядя Всева на сценах Петербурга! Сколько давно забытых пьес и авторов! Сколько знаменитостей — Комиссаржевская, Качалов, Станиславский… Эти годы стали для Всеволода годами активного приобщения к театральной жизни. Сбывается его мечта. Живя в Петербурге, он сближается со своей родственницей, актрисой Дарьей Михайловной Мусиной, и ее мужем — актером и режиссером Александринского театра Юрием Эрастовичем Озаровским, а также с сестрой последнего Ольгой Эрастовной Озаровской. Заметим, что Дарья Михайловна (Мусина — псевдоним) дружила с Марией Павловной Чеховой — сестрой писателя, и в период с 1886 по 1889 год, бывая в Москве, часто навещала Чеховых, иногда наезжала к ним в Мелихово. Ее пением восторгались многие. Антон Павлович писал сестре 16 января 1891 года: «[Мусина] пела цыганские романсы и произвела такой фурор, что у нее целовали руки все великие люди». Дарью Михайловну называли «Цикадой», о чем есть упоминания в письмах и дневниках членов семейства Чеховых.

В доме Д. М. Мусиной и Ю. Э. Озаровского собирались известнейшие люди — Мария Гавриловна Савина, Федор Иванович Шаляпин, Вера Федоровна Комиссаржевская, Айседора Дункан, Анатолий Федорович Кони… Всеволод посещает драматическую школу Озаровского, участвует в работе театра «Стиль», созданного Д. М. Мусиной — ярой сторонницей системы эстетического воспитания по Дельсарту и Далькрозу, сопровождает летние гастроли Озаровского и Мусиной в качестве «передового» — так называли человека, отвечающего за транспорт, размещение господ актеров, печатание афиш и реклам, продажу билетов и прочее. У Всеволода оказались недюжинные организаторские способности, и все перечисленное ему отлично удавалось. Сохранилось несколько гастрольных программок 1907–1910 годов. Это были довольно трудные поездки по волжским городам: из города в город приходилось передвигаться то на пароходе, то поездом, а то и на извозчике и играть по две-три пьесы за день. Иногда и Всеволод получал в них небольшие роли.

Особый интерес публика проявляла к выступлениям новой, яркой, ни на кого не похожей артистки из петербургского кабаре «Кривое зеркало» О. Э. Озаровской, открывшей заново жанр пародии и устного театрализованного рассказа. Она читала юморески А. П. Чехова, забытые русские сказки в оригинальной шутовской манере, имитировала сказительниц народных былин. Успех был грандиозный. Все главные российские газеты с восторгом писали об удивительном даре перевоплощения артистки, о том, как умирают со смеху зрители от ее пародий на знаменитых актеров, поэтов, писателей. Два года Всеволод Юрьевич сопровождал Озаровскую в гастрольных турах по Рыбинску, Вологде, Кинешме и другим городам. Он сохранил несколько программок гастролей О. Э. Озаровской. Но в 1910 году ему пришлось по состоянию здоровья осесть в Москве и всерьез заняться драматургией.

В 1911 году О. Э. Озаровская переезжает в Москву и некоторое время проживает в доме Мусиных-Пушкиных в Кривоникольском переулке. Курсы живого слова, организованные ею, находятся поначалу там же.

В бумагах Всеволода обнаружились пять рукописных программок любительских спектаклей, которые в летние месяцы 1907–1908 годов давала молодежь в симбирских селах. В постановках, кроме четверых братьев Мусиных-Пушкиных и членов семьи А. Н. Толстого, участвовали местные актеры-любители — трое детей гофмейстера В. Н. Поливанова, представители юного поколения других дворянских фамилий Симбирского края — Зимнинских, Воейковых, Полочаниновых…

Все это поведала «амбарная книга», содержавшая, как оказалось позднее, еще один сюрприз. Обнаружился он случайно после аккуратного отклеивания нескольких программок, под которыми просматривался выцветший рукописный текст. На одной из страниц был автограф стихотворения с подписью «А. Толстой», датированный 6 марта 1898 года, то есть временем, когда будущий писатель учился в Сызранском реальном училище. На других страницах нашлось еще несколько стихотворных строк Толстого, а также братьев Мусиных-Пушкиных и их одноклассников. В основном эти опусы представляли довольно злые эпиграммы на приятелей или рифмованные послания к девицам, но попадались и лирические пейзажные зарисовки. Вот, например, что удалось прочитать за подписью Алеши Толстого:

В тишине лазурной неба 

Тают тихо облака, 

Снизу солнца отраженьем 

Освященные слегка. 

Над болотом пар дымится, 

Филин жалобно кричит, 

Ручеек в камнях струится, 

А в лесу топор стучит. 

Всеволод очень любил стихи, но свои у него не всегда получались удачными, большей частью он сочинял юморески или эпиграммы на друзей и родных. Вот одна из эпиграмм — на актера и режиссера Александринского театра, народного артиста республики Владимира Николаевича Давыдова, написанная к новому 1924 году:

Наш дедушка славный, наш дедушка милый,  

Давыдов — артист гениальный,  

С душою то скорбной, то детски-игривой,  

С душою, как кубок хрустальный. 

Припав к тому кубку, мы пьем наслажденье, 

Для жизни находим мы силы! 

Да здравствует мудрый великий Давыдов — 

Давыдов, наш дедушка милый!…

 
Vdcasino Mariobet Gorabet Nakitbahis Elexbet Trbet Betpas Restbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri hacklink Shell Download