Поиск

«Дом и люди в нем»

«Дом и люди в нем»

Настасьинскй переулок, 8, строение 2 (шестиэтажное здание). Архитектор Н. И. Жерихов. Февраль 2021 года. Фотография С. В. Баклашова


Кирилл Николаевич Калайда в вагоне пассажирского поезда. 1960-е годы. РГАЛИ

Настасьинский переулок, 8, строение 2.

Этот дом находится чуть в глубине переулка сразу за двухэтажным зданием № 8, строение 1 (памятник архитектуры XIX века). Переулок между улицами Тверской и Малой Дмитровкой получил название по имени домовладелицы первой трети XVIII века Настасьи, жены князя Волконского, — Настасьинский или Княж-Настасьевский (в XIX веке одно время назывался Медвежьим). Шестиэтажный дом № 8, строение 2, (далее при его упоминании номер строения будем для краткости опускать) — одно из первых творений архитектора Н. И. Жерихова (1906, в ряде справочников приведена ошибочная дата — 1913)1.

Есть понятие — «душа здания». Понятие не архитектурное, поскольку одушевляет дом, прежде всего, как память о живших в нем людях (а бывает, и о «прописанных» там литературных персонажах). Вот тема нашего рассказа.

* * *

С конца 1907 года квартиру № 11 недолго снимал жандармский офицер Павел (Петр) Алексеевич Фуллон (1873–1936) с семейством. В романе С. В. Сартакова «А ты гори, звезда» (М., 1966–1974), посвященном видному большевику И. Ф. Дубровинскому (1877‒1913), есть такая сцена:

«И в тот же миг на пороге двери, ведущей в переднюю, появился лакей, испуганный, растерянный. Он едва успел выдавить слово “Полиция!”, как чья-то рука в кожаной перчатке его уже оттолкнула, и комната наполнилась жандармами и дворниками, обычно при обысках исполнявшими обязанности понятых.<…>

— Господа! — громыхнул тяжелым басом офицер. — Прошу оставаться на своих местах. Не двигаться. Не делать каких-либо попыток к сопротивлению. Имеющим оружие сдать его мне. Вы все арестованы. Отдельного корпуса жандармов штабс-ротмистр Фуллон.

По его знаку дворники расставили стулья в ряд. Фуллон красивым плавным жестом предложил арестованным сесть».

* * *

Известный пианист, органист, клавесинист Александр Евгеньевич Майкапар (1946–2021) недавно опубликовал «автобиографический роман», первая глава которого называется «Мой Настасьинский»:

«Мне было четыре года, когда я начал свою жизнь в Настасьинском. Это и есть мой дом. Два окна в верхнем правом углу. Последний этаж. Пока мы там жили, в комнатах по всей вертикали были балконы. Позже балконы снесли. Из соображения безопасности. <…> Наша квартира — № 11. За двухэтажным флигелем (дом № 8, строение 1. — В.Б.) не видно подъезда. Он был (и есть, конечно) посредине дома. Но к концу 80‑х весь дом был расселен и передан в ведение издательства “Известия”, превращен в офисы и таком виде перестал быть для меня “моим”. Теперь все это для меня чужое. “Мои” — только воспоминания. <…>

Детские комнаты были расположены так, чтобы утром в них попадало солнце, тогда как окна кабинета и гостиной выходили на запад. Гостиная отделялась от столовой двумя колоннами, между которыми висела бисерная занавеска. С другой стороны — со стороны детских — в столовую вел коридор, и на входе в столовую была раздвижная стеклянная дверь. Я об этом знаю по рассказам бабушки. В мою бытность квартира уже была разделена на много комнат, на месте стеклянной двери была основательная стена. Стена также заменяла бисерную занавеску. Но следы колонн остались — теперь они стали “полуколоннами”: одной своей стороной смотрели в нашу комнату, другой — к соседке. <…> Примечательными были подъезд и лестничная клетка. Дом наш шестиэтажный, и если учесть, что высота потолков достигала почти четырех метров (нам это было очень кстати, когда встал вопрос о строительстве книжных стеллажей для нашей уже тогда большой нотной и книжной библиотек), то смотреть с лестничной площадки нашей квартиры вниз было жутковато. Обычно в таких колодцах позже монтировались лифты. У нас же лифт был внутри стены. И лестничный колодец был действительно колодцем. В каком-то дурацком возрасте я любил скатываться, перевесившись на перилах мешком, с моего шестого этажа до первого. <…> Из рассказов старожилов я знал, что с потолка в пролете лестницы свисала люстра, на каждой площадке стояли пуфики. Когда я переехал в этот дом, ничего этого уже не было. Квартиру нашу населяло больше двадцати человек (точнее — 23). <…> Нашему семейству принадлежали две комнаты. Бабушка занимала дальнюю комнату. И бабушку, и ее комнату я очень любил. Здесь стоял старинный рояль. Во второй комнате, где жили мама, папа и я, было еще пианино. <…> Рояль, кроме как у бабушки, был еще в первой комнате у входа в квартиру, у Маргариты Артемьевны Калайда. В юности она окончила Петербургскую консерваторию. <…> Когда я появился в Настасьинском, Маргарита Артемьевна была уже довольно пожилой женщиной и не играла. С нею жил ее сын Кирилл Николаевич Калайда. Вот он был, как я понимаю, крупной фигурой, дизайнером, как мы теперь сказали бы. В пятидесятые годы он был главным оформителем Москвы: все витрины магазинов на улице Горького (теперь Тверская) — его работы: Филипповской булочной, Елисеевского магазина. <…> Убранство Красной площади во время парадов тоже было по его проектам. Он оформлял наш павильон на выставке в Брюсселе. <…>

Был еще один жилец в нашей большой квартире, рассказ о котором должен быть более подробным. Это Петруша. Так любя звали восьмидесятилетнего Петра Авдеевича Кузько. Он был литератор. Когда я поселился в нашей квартире, Петруша был уже пенсионером. Жил он со своей пятой, намного его моложе, женой Татьяной Захаровной. Прежде чем стать его женой, она была воспитанницей его и его четвертой жены, Музы Николаевны, тоже жившей в нашей квартире. Вообще предыдущие его жены к нему очень хорошо относились и собирались в его доме на все его дни рождения»2.

Все здесь соответствует месту и времени. Только зачем Александр Евгеньевич вынудил «Петрушу» пять раз жениться? Петр Авдеевич Кузько (интереснейший персонаж, о котором мы расскажем ниже) официально был «окольцован» лишь дважды.

* * *

В справочной книге «Вся Москва» на 1917 год дом № 8 по Настасьинскому переулку указан как домашний адрес Ильи Львовича Толстого (1866–1933) — сына писателя. В ноябре 1916 года он уехал в США. Чуть ранее, в мае, товарищество «Народное издательство “Разумный кинематограф”» выпустило фильм «Чем люди живы» по одноименной повести Л. Н. Толстого. Консультантом фильма и исполнителем роли барина выступил Илья Львович. В 1910-х годах в Настасьинском переулке, 8, квартира № 7 регистрируется Общество деятелей периодической печати и литературы, председателем которого стал промышленник, издатель, просветитель Владимир Александрович Анзимиров (1916–1918), а одним из членов — И. Л. Толстой.

* * *

В 1919 году в коммунальной квартире № 11 дома № 8 поселился начинающий литератор Петр Авдеевич Кузько (1884–1969) с женой Музой Николаевной (1891–1954) и двумя сыновьями.

М. Н. Кузько, являясь стенографисткой высшей квалификации, вызывалась для работы практически на всех партийных и государственных форумах3, стенографировала заседания Верховного суда и ход громких судебных процессов по делам правых эсеров (июнь — август 1922 года), Пятакова — Радека (январь 1937‑го), Бухарина — Рыкова (март 1938‑го)4. Какое-то время она состояла секретарем у А. В. Луначарского, В. М. Молотова, Е. М. Ярославского, а с 1944 по 1952 год — литературным секретарем поэта и писателя К. М. Симонова5. Константин Михайлович называл ее «старым другом, неизменным помощником в военные и первые послевоенные годы».

П. А. Кузько с ноября 1917 года занимал должность секретаря коллегии Наркомата продовольствия сначала в Петрограде, а потом в Москве. В воспоминаниях, посвященных В. И. Ленину, он рассказывал о выступлении вождя на коллегии Наркомпрода, который располагался в здании Верхних торговых рядов, однако понимания со стороны чиновников, занимавшихся установлением памятных ленинских мест, не встретил и 9 апреля 1963 года обратился по сему поводу к Н. С. Хрущеву: «Мне 78 лет. Я старый революционер (с 1901), персональный пенсионер, беспартийный. Работая в Наркомпроде, летом 1918 года в Торговых рядах (ныне ГУМ) слышал В. И. Ленина. Об этом я написал воспоминания, стал предлагать их в печать. “Известия” не напечатали. “Экономическая газета” отказалась. “Правда” тоже. Мне не объясняют причину отказа. Хотелось бы знать, почему?»6 В итоге опубликовать воспоминания ему удалось, но страницы, где упоминается ленинское выступление, оказались вымаранными7. Правда, в конце 1960‑х годов на фасаде ГУМа установили мемориальную доску с надписью: «В этом доме в 1918–1924 годах находился Народный комиссариат продовольствия, которым руководил видный деятель коммунистической партии и советского государства, соратник В. И. Ленина Александр Дмитриевич Цюрупа (1870–1928)». В конце жизни Петр Авдеевич припоминал главным образом свою работу под началом А. Д. Цюрупы, литературные же дела постепенно отошли на десятый план. 25 марта 1967 года он пишет поэту С. П. Боброву: «Старичками мы стали, мне уже 83 года в сентябре будет. <…> И все же был такой Кузько, который очень крепко помогал по снабжению писателей академическими пайками»8.

В 1922 году П. А. Кузько назначается ученым секретарем Литературного отдела при Наркомате просвещения (ЛИТО). В силу занимаемой должности он общался с многими видными людьми. В начале 1960-х годов Петр Авдеевич составил список «умерших близких родственников, друзей и знакомых». Список внушительный (фамилии приводятся в алфавитном порядке): В. Д. Бонч-Бруевич, В. Я. Брюсов, Н. П. Брюханов, С. Ф. Буданцев, В. В. Вересаев, А. С. Виноградов, С. А. Есенин, Вяч. Ив. Иванов, М. И. Калинин, С. А. Клычков, П. С. Коган, В. И. Ленин, А. В. Луначарский, Софья Э. Майкапар, В. В. Маяковский, А. С. Неверов, Б. А. Пильняк, М. Н. Покровский, П. Н. Сакулин, Н. Д. Санжарь, А. С. Серафимович, Я. М. Свердлов, Д. Ф. Чижевский, Л. И. Шестов, О. Ю. Шмидт, Г. Г. Шпет9… Тут же — перечень писателей и поэтов, с которыми ему доводилось встречаться: А. Е. Адалис, Л. Н. Андреев, А. А. Баркова, И. А. Белоусов, А. Белый, Н. А. Бердяев, А. А. Блок, М. О. Гершензон, С. М. Городецкий, А. М. Горький, А. Грин, Л. П. Гроссман, Б. К. Зайцев, Е. Д. Зозуля, В. М. Инбер, И. М. Касаткин, А. Е. Крученых, Ю. Н. Либединский, В. Г. Лидин, В. Э. Мейерхольд, Е. Никитина, Б. Л. Пастернак, И. Н. Розанов, К. М. Симонов, А. Я. Таиров, К. А. Федин, Д. И. Шепеленко, И. Г. Эренбург, А. М. Эфрос10… Он первым вплотную заинтересовался деятельностью ЛИТО и по собранным архивным материалам воссоздал некоторые страницы истории этой «организации»11.

План работы Государственной академии художественных наук (ГАХН), составленный на рубеже 1921–1922 годов, предусматривал наличие в ней трех отделений — физико-психологического, философского и социологического. П. А. Кузько в последнем исполнял обязанности опять же ученого секретаря и консультанта по изучению революционного искусства12. Утверждая, что «образовательный уровень сотрудников ГАХН был очень высоким», доктор искусствоведения В. В. Гудкова противопоставляла им единственного человека — П. А. Кузько, имевшего «всего лишь неполное среднее образование»13.

Одно время Петр Авдеевич являлся литературным секретарем В. Я. Брюсова. Пробовал себя в поэзии, журналистике, литературной критике. В дальнейшем вспоминал о соратниках добрым словом. Они отвечали тем же.

Начало дружбы с С. А. Есениным прослеживается в письме Сергея Александровича от 9 марта 1918 года к поэтессе Л. Н. Столице из Петрограда в Москву: «Дорогая Любовь Никитична! Верный Вам в своих дружеских чувствах и всегда вспоминающий Вас, посылаю к Вам своего хорошего знакомого Петра Авдеевича Кузько. Примите его и обогрейте Вашим приветом. Ему ничего не нужно, кроме лишь знакомства с Вами, и поэтому я был бы рад, если бы он нашел к себе отклик в Вас. Человек он содержательный в себе, немного пишет, и общение с Вами кой в чем (чисто духовном) избавило бы его от одиночества, в которое он заброшен по судьбе России. Любящий Вас Сергей Есенин»14. Дарственные надписи С. А. Есенина на его книгах говорят сами за себя: «Милому Петру Авдеевичу Кузько на безлихвенную память. С. Есенин. 1918, май. Москва»; «Петру Авдеевичу за теплые и приветливые слова первых моих шагов. Сергей Есенин. 1918»; «Дорогой Петр Авдеевич! Помните, где бы вы не были, “рыжеволосого отрока”. Он гораздо лучше, чем о нем говорят. Сергей Есенин. Март 1918 г.»15.

Об этой дружбе пишут и сегодня16.

Кстати, Есенин не раз «отметился» в доме № 8 по Настасьинскому переулку. Есть у П. А. Кузько и такая запись: «1922 год. Посещение В. Я. Брюсовым моей квартиры»17.

С 1926 по 1932 год Петр Авдеевич состоял ответственным секретарем редакции печатного органа НКПС «Транспортная газета» (в номере от 21 января 1927 года напечатана его статья «Ленин и транспорт»). В 1933–1936 годах он — литературный консультант Государственного издательства художественной литературы, далее (1937–1940) — редактор Книги Почета Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, с 1945 года — внештатный рецензент в издательствах ОГИЗ, Гослитиздат, «Советский писатель», журналах «Новый мир» и «Октябрь»18.

В августе 1945 года в письме на имя И. В. Сталина П. А. Кузько докладывал: «Мне 61 год, потерял сына на фронте. <…> Книга о товарище Сталине (договор с Гослитиздатом от августа 1942) еще не закончена. Я выражаю полное недоверие директору издательства “Художественная литература” П. И. Чагину, утверждающему невозможность написания мною книги о товарище Сталине. Хотя в момент московской октябрьской паники 1941 года я сохранил не только все свои документы, но все материалы к намеченной работе о Сталине»19.По неизвестным причинам книга так и не была написана.

В 1920-х годах многие литераторы обратились к фантастическим сюжетам — здесь достаточно вспомнить романы «Мы» Е. И. Замятина, «Гиперболоид инженера Гарина» и «Аэлита» А. Н. Толстого, «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» М. С. Шагинян… В 1922 году Петр Авдеевич тоже задумал «поэму в прозе» «Планета “Золотой век” и ее жители златовековцы». Несколько раз менял план, вводил новые ходы, сочинял отдельные куски текста… Но то ли текучка жизни заела, то ли не хватило упорства, но от «поэмы» осталась единственная глава «Сон» (1922–1924, личный архив Т. З. Лежепековой). В 1949 году он неожиданно возвращается к этой теме и составляет планы романа о будущем мира и повести о «советской земледелке»20. Тогда же писатель, поэт, художник Д. И. Шепеленко (1897–1972) на день рождения своего друга П. А. Кузько откликнулся стихами:

Поверьте, друзья, что не зря мы сплотились

Вокруг утописта на башне мечты.

Практичные люди давно поплатились

За грубый анализ святой красоты21.

Жил Петр Авдеевич, о чем уже говорилось, с женой М. Н. Кузько и двумя сыновьями. Музе Николаевне он 11 мая 1932 года писал: «Дорогой, любимый Кузенышеночек! <…> Чувствую, как мы близко-нежно-нежно в наших письмах, душа в душу, сердце к сердцу»22. В начале того же года супруги взяли на воспитание девочку Таню Лежепекову. Муза Николаевна стала ей крестной матерью. Вскоре она сообщила мужу, отдыхавшему в Кисловодске: «Присутствие Танюши для меня сейчас чрезвычайно благотворно. Спим мы с ней вместе, и я пропитываюсь “токами ультрафиолетовых лучей” молодого растущего организма»23. И через малое время: «Были мы с Танюшкой в Большом театре. Я очень освежилась от буден, а о восторге Танюшки и говорить не приходится. Она прямо сияла от восторга. И вообще: я все больше и больше убеждаюсь, что она хорошая девочка и помощница мне хорошая: и убирает, и гладит, и штопает великолепно, очень аккуратно справляется с дежурством по квартире, все делает порхаючи, без всякого внутреннего и внешнего напряжения»24. В октябре 1932 года Таня пишет своей крестной в санаторий, где та проводила отпуск: «Дорогой мамусеночик! <…> Мы с дядей Петей живем дружно. К вашему приезду постирала все белье, переменила постельное белье. И хочу к вашему приезду сделать все чистым. Дорогой мамусеночик, я очень соскучилась по вас!»25

Однако постепенно все изменилось, и юная Татьяна заняла в сердце и в жизни Петра Авдеевича место Музы Николаевны (вспомним соответствующее место из «автобиографического романа» А. Е. Майкапара). Что ж, бывает… 2 декабря 1942 года П. А. Кузько отметил в дневнике: «Начинаю верить в ее (Татьяны. — В.Б.) любовь ко мне»26. Т. З. Лежепекова-Кузько говорит в данной связи об «иронии судьбы»: «Крестная Муза Николаевна с мужем — Петром Авдеевичем Кузько (будущий мой муж — ирония судьбы!)»27.

В 1946 году Т. З. Лежепекова официально стала женой П. А. Кузько. Жить они, как пишет А. Е. Майкапар, продолжали под одной крышей с Музой Николаевной, стараясь сохранять с ней дружеские отношения, но разгородив комнату надвое.

* * *

5 апреля 1947 года в квартире № 11 дома № 8 по Настасьинскому переулку, в комнате П. А. Кузько, Б. Л. Пастернак читал вчерне законченную главу «Елка у Свентицких» и стихи из романа «Доктор Живаго». Этот адрес почему-то не входит в маршрут экскурсии по теме «Борис Пастернак в Москве»28. Между тем именно здесь впервые было озвучено, что «не драма, а проза является развернутым театром в слове»29. Из дневника Л. К. Чуковской, сотрудницы журнала «Новый мир», главным редактором которого был К. М. Симонов: «5 апреля 1947. Борис Леонидович читал главы из романа у П. А. Кузько. <…> Из приглашенных помню И. С. Зильберштейна и некоего гражданина в американских брюках, как мне объяснили, это отец Игоря Моисеева. Присутствовали: хозяин дома Кузько; его молодая жена; его прежняя жена — пожилая Муза Николаевна (секретарша К. М. Симонова). Был также <Б. П.> Агапов — писатель, поэт и киносценарист — и какой-то неизвестный мне актер — на “ты” с Борисом Леонидовичем. <…> Борис Леонидович сидел за отдельным столиком под лампой»30.

Более подробное «Разъяснение к чтению Б. Л. Пастернаком “Доктора Живаго” на квартире Петра Авдеевича Кузько (Настасьинский, 8, кв. 11) 5 апреля 1947 года» составила М. Н. Кузько: «На вечере присутствовало 20 человек: хозяин квартиры и его жена Лежепекова Татьяна Захаровна, Кузько Муза Николаевна (литературный секретарь К. М. Симонова); из литературного мира: Тарасенков Анатолий Кузьмич (зам. гл. редактора журнала “Знамя”) с женой Белкиной Марией Осиповной (журналистка), Агапов Борис Николаевич (член редколлегии журнала “Новый мир”), Никитина Евдоксия Федоровна (быв. <…> хозяйка салона “Никитинские субботники”), Ивинская Ольга Всеволодовна (литературный секретарь журнала “Новый мир” и поклонница Б. Л. Пастернака), Замошкин Николай Иванович (критик), Зильберштейн Илья Самойлович (литературовед), Моисеев Андрей Михайлович (дворянин, юрист, отец хореографа Игоря Моисеева), Шепеленко Дмитрий Иванович (литератор), Майкапар Софья Эммануиловна (преподаватель пения ГИТИС) и еще несколько человек, которых я не знаю»31.

Отклики не замедлили последовать. Литературовед Э. Г. Герштейн: «Я слышала Россию глазами, ушами, носом, чувствовала эпоху… Скольким людям этот роман будет сопутствовать, сколько новых мыслей и чувств он породит, сколько будет последователей, продолжателей?!» <Критик Н. И.> Замошкин: «Кто из Ваших недругов мог подумать, что Вы реалист? Что Ваше “слово плоть бысть”, что оно светится, что оно пластично и маслянисто, что оно просто и точно — по-пушкински. Кто мог бы подумать, что жизни мышья беготня доступна Вам для воспроизведения не менее, а может быть, даже более, чем жизнь духа, воображения и философской мечты?!» Переводчик Н. М. Любимов: «Вы открыли мир добра, красоты и правды, блестяще подтверждаете мысль Аполлона Григорьева — Достоевского о всемирности русского гения»32.

Слухи о событии моментально распространились. Л. К. Чуковская отметила в дневнике: «Уже через несколько дней ненавистник Пастернака, зам. главного редактора “Нового мира” <Александр Юрьевич> Кривицкий кричал в редакции нечто угрожающее о подпольных чтениях контрреволюционного романа»33.

Хозяин квартиры записал 6 апреля: «Борис Пастернак, несомненно, идет по линии от Л. Толстого и А. Белого. Но, конечно, свое. Есть и от Джойса, но по-русски организованное. Стиль — проза, прошедшая через поэта. При чтении нащупывает тональность фразы, поэтому начинает иногда фразу несколько раз. Читает не артистически, но авторски, блестяще. Читая, увлекается, где смешное — очень искренно громко смеется. Понижает голос до тихого чтения в лирично-трогательных местах стихотворений из романа. Видимо рад, когда кто-нибудь невольно выражает похвалу или восторг»34.

М. Н. Кузько умерла под новый 1955 год. На прощание с ней в Настасьинский переулок пришел К. М. Симонов.

П. А. Кузько скончался в зимний день 1969 года. Вновь слово А. Е. Майкапару: «Умер он на восемьдесят третьем году, в страшных физических муках, конец которым хотел положить, выбежав в одних подштанниках на лестничную клетку и пытаясь покончить с собой, бросившись в пролет лестницы. <…> После попытки покончить с собой Петруша протянул недолго. Но умирал как-то тихо. <…> После смерти Петруши Татьяна Захаровна, по желанию Петруши, передала мне книги, которые он мне давал читать. И сейчас эти аккуратно им переплетенные в разные цвета — темно-синий, бордовый, серый — книжицы стоят у меня на полках. Это в наши дни все переиздано и стало даже как-то лишком доступно, <…> но тогда это было целое сокровище. <…> Открыл сейчас книгу “Так говорил Заратустра” <…> и наткнулся на подчеркнутое Петрушей… »35.

Т. З. Лежепекова-Кузько покинула Настасьинский переулок в 1986 году. Написала короткие воспоминания о муже и о людях, с которыми он дружил…

 
Vdcasino Mariobet Gorabet Nakitbahis Elexbet Trbet Betpas Restbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri hacklink Shell Download