Поиск

Московский чудак Суворов

Московский чудак Суворов

А. Е. Коцебу. Взятие крепости Кольберг в ходе Семилетней войны. Холст, масло. 1852 год


Н. А. Шабунин. Отъезд А. В. Суворова из села Кончанского в поход 1799 года. Холст, масло.  1901–1903 годы. Государственный мемориальный музей А. В. Суворова

Суворовское военное искусство: истоки и смыслы.

Александра Васильевича Суворова знают все. Вернее, все думают, что знают. Изучая его жизнь четверть века, я убедился: мы лишь приближаемся к пониманию этой выдающейся личности, этого парадоксального мыслителя, который «опроверг теорию нынешнего века. <…> Поэтому правила искусства принадлежат ему»1. Низвергнуть общепризнанную военную науку и заменить ее искусством мог, по нашему мнению, только москвич. Именно в древней столице человек не обязан был следовать жестким правилам и канонам, мог оставаться в полной мере чудаком — и при этом уважаемым членом общества, даже символом московской гордости. В Санкт-Петербурге и в провинции образ мысли Суворова, его поведение и манера общения могли вызывать настороженность и осуждение, но не восторг.

Московский чудак — явление столь же хрестоматийное, как и личность Суворова. Он сам — коренной москвич, потомок многих поколений мос­ковских жителей и по отцовской, и по материнской линиям2. Родился 13 ноября 1730 года на Арбате, у Серебряного переулка, в доме отца, полученном тем в приданое за ма­терью3. Крещен 23 ноября в своем приходском храме Николы Явленного в честь святого благоверного князя Александра Невского — прародителя московских князей. С 10 до 12 лет жил в Покровской слободе на берегу Яузы в приходе храма святителя Николая Чудотворца. Венчался 16 января 1773 года в храме преподобного Феодора Студита у Никитских ворот4. И где бы он ни служил — а носило Александра Васильевича чуть ли не по всей Европе, — домом Суворова и его семьи оставалась Москва.

Чисто московским, в противоположность Петербургу, являлось глубокое благочестие полководца. Делая все мыслимое и немыслимое, чтобы обеспечить победу до сражения, а еще лучше без него, снижая потери свои и противника, наконец, определив врагом саму войну, Суворов был убежден: Бог дарует победу только праведному, по слову благоверного князя Александра Невского — «Не в силе Бог, а в правде»5.

Для человека, родившегося и воспитанного в православной Москве, естественно чувство единства со своим народом. Русским был каждый солдат Суворова. Александр Васильевич хорошо помнил слова Петра I, что все военные — это солдаты: «Имя “солдат” просто содержит в себе всех людей, которые в войске суть, от высшего генерала даже до последнего мушкетера, конного и пешего» (из «Устава воинского» 1716 года). Мысль о том, что «я — солдат, значит, я — русский», стала нормой для всех суворовских офицеров. «Мы русские! Клянемся в том пред всесильным Богом!» — единодушно восклицали генералы В. Х. Дерфельден, П. И. Багратион и М. А. Милорадович: прибалтийский немец, грузин и малоросс сербского происхождения. Национальность, как и социальное происхождение, не имели значения в «одушевленном организме» суворовской армии, защитнице мира. Русские солдаты были обязаны с Божией помощью побеждать там, где никто другой не мог победить. И они действительно побеждали.

Из чувства русскости вытекало главное чудачество Суворова, четко обозначенное в «Науке побеждать», имеющей подзаголовок: «Разговор с солдатами их языком»6. Созданная им не народная (простонародный стиль речи Суворов резко порицал и строго запрещал), но «солдатская» манера изложения очень мешает историкам понимать мысль полководца, опускающего ход рассуждений и указывающего сразу, что делать. Это именно манера: мы не видим и следов ее в текстах Суворова на немецком и французском языках, которыми он владел в совершенстве (и еще на дюжине языков, включая финский, изъяснялся). Особенность своей русской устной и письменной речи Александр Васильевич усугубил экстравагантным поведением — и серьезным, когда, даже став генералиссимусом, подчеркивал, что он простой солдат, и очень часто — шутливым. Причем подшучивал Суворов не только над «паркетными генералами», но и над соратниками, а случалось — над незнакомыми людьми при первой же встрече (вроде австрийских генералов в Итальянским походе).

Вопрос, отчего гениальный и непобедимый полководец чисто по-московски «дуркует» (не нанося, кстати, ущерба чести и карьере «жертвам» своих чудачеств и нередко шутя над самим собой), занимал современников чрезвычайно. Письмоводитель Александра Васильевича в Итальянском и Швейцарском походах Егор Борисович Фукс, пытавшийся стать биографом князя Италийского, полагал, что за нетривиальным поведением Суворова кроется некая тайная мудрость. Поэтому он все слова и поступки командира старательно записывал, неосознанно способствуя превращению жизни героя в анекдот. Фукс был петербуржцем, как и генерал Вилим Христофорович Дерфельден, суждение которого о суворовских чудачествах Фукс также зафиксировал. Старания обоих подвести логическую базу под поведение нормального московского чудака просто прелестны:

«Зачем же такому великому мужу показываться чудаком»? — вопрошает Фукс. — Вот этого-то вопроса я и трепетал. Скажу вам, что знаю; наперед чувствую, что не удовлетворю вполне вашему любопытству. Старики рассказывали мне, что он начал так странничать с полковничьего чина, когда с полком своим осадил и взял приступом монастырь. Нам остается только удивляться, как чрез столь долгое время по конец жизни своей носил он сию личину странностей! Он, по-видимому, не хотел сложить ее с себя, чтобы не перестать быть Суворовым. Расскажу вам, что мне говорил на этот счет один престарелый тридцатипятилетний сопутник Суворова (В. Х. Дерфельден. — А.Б.). Вот его слова: “Он решился быть единственным, ни на кого не походить. Для сего пробежал он прежде обширное поле Истории всех веков; вы видите, с каким вниманием читает, слушает, твердит он биографии всех великих мужей, хвалит примеры их величия; но для своей славы прокладывает новую, дотоле неизвестную тропу. Он знает, что наружность его не позволяет ему когда-либо сравниться с особенной сановитостью и даром слова Румянцева; что, дабы уподобиться в великолепии и в огромных замыслах Потемкину, нужны были бы несметные миллионы злата. Поверьте мне, сей мнимый враг зеркала, замечая в оном невидную свою наружность, начертил тогда же план той роли, которую теперь играет. Мы все видим неутомимое его стремление быть героем и казаться чудаком. И мы не можем довольно возблагодарить Промыслу, вознесшему на отечественный Престол наш образец во благости Царей — Екатерину. Она в странностях Суворова, нетерпимых во всякой службе под другим правлением, видела зарю будущей своей славы”. — Слова эти — плоды тридцатипятилетних наблюдений!»7

Действительно, Суворов прослыл чудаком со времен Красносельских маневров 1765 года, когда во главе Суздальского мушкетерского полка «громил» войско генерал-аншефа графа П. И. Панина на глазах императрицы Екатерины II. В изданной по итогам императорских учений книге он единственный из штаб-офицеров удостоился высочайшей похвалы8. Командуя Суздальским полком (1763‒1769), Александр Васильевич позволял себе вольности, вроде использования для тренировок монастырских стен, но главное его произведение этих лет — «Полковое учреждение» — написано абсолютно четким и ясным литературным языком, без каких-либо иносказаний и перескоков мысли (Д. I. 24). Полководцу явно грозила участь стать отличным писателем, но он ее удачно избежал.

Тем не менее, уже находясь в Польше (1769‒1772), Суворов выражается почти сплошь афоризмами, один крепче другого, причем не только в приказах и личных письмах, но и в рапортах начальству. «Сработай, сколько можешь, чтоб меня отсюда поскорее и туда», — пишет он другу (П. 4), — и именно с этого времени мы имеем суворовские письма, то есть прежнего Суворова не знаем. В следующем письме: «Господа Пулавские невинности лишились: в самом деле, никогда их так не разбивали. <…> Тут-то и пришел бы им конец <…>, но малая часть моих войск, сплошь пехота, их спасла. Я кончил дело» (П. 5). Начальству: «Какая такая важная диспозиция с бунтовщиками? Только поспешность, устремление и обретение их <…> должно не поражать их, но топтать и раздавлять <…> с праведным желанием окончания здешних беспокойств!» (Д. I. 106). Офицерам: «Командиры должны сами видеть вдалеке, без зрительной трубки» (Д. I. 176); «Перед вашим вышним быть остроумнее не только в сведениях, но и в догадках» (Д. I. 126. Ср: Д. II. 42). Снова начальству: «Нужное солдату полезно, а излишнее вводит в роскошь — мать своевольства!» (Д. I. 243). Приказ: «Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, если не будут истекать от искусства» (Д. I. 128). Письмо в оправдание подчиненного: «Ксендзы и бабы голову ему весьма повредили» (П. 22). Своему офицеру: «Как бунтовщиков подлыми не считайте, но никакого злодея уничтожать не должно, а, оружие низложив, оказывать всякое благоволение. Мужайтесь и успокойтесь» (Д. I. 237). В том же письме: «“Сикурс” (подмога) есть слово ненадежной слабости, а “резерв” — склонности к мужественному нападению; “опасность” есть слово робкое и никогда, как и “сикурс”, <…> на русском языке <…> не употребляемое, и от меня заказанное, а на то служит — “осторожность” <…> Сикурс, опасность и прочие вообразительные во мнениях слова служат бабам, кои боятся с печи слезть <…> а ленивым, роскошным и тупозрячим — для подлой обороны». Каждое слово тут — как крепко вбитый гвоздь, ни убавить ни прибавить. Это речь командира, который понимает и ободряет солдата, словесно определяя его место в мире.

В Польше Суворов еще не изгнал из своих текстов принятые в то время красивости, вроде гордых слов П. А. Румянцева перед битвой при Кагуле (1770): «Слава и достоинство наше не терпят, чтобы сносить присутствие неприятеля, стоящего в виду нас, не наступая на него». «Пехота поступала с великою субординацией, и за то я с нею помирился» (Д. I. 228), — пишет Александр Васильевич в классической традиции лаконизма. Или: «Мы не столько к поражению просто мятежников — что есть только пустое партизанство, — но для успокоения земли» (Д. I. 298). И прямо в духе образованной в 1755 году университетской гимназии: «Но не легче ли полагать законом, что надлежит начинать солидным, а кончить блистательным?»; «Всякое продолжение войны, особенно победы, просвещают побежденных!» Тут же ссылка на римских консулов (Д. I. 245). Где лаконизм, там и стоицизм: «Я присягал, где приятнее и смерть, как на императорской службе?» (Д. I. 296). Ложная скромность: «Помощью Бога, войска ее императорского величества команды моей разбили гетмана Огинского, впятеро сильнее нас. <…> Простительно, если Ваше превосходительство по первому слуху этому сомневаться будете, ибо я сам сомневаюсь. Только правда. Слава Богу! Наш урон очень мал» (Д. I. 326). А в письме по поводу завершения польской миссии полководец собрал максимум витийских красот (П. 25).

Но «детская болезнь» подражательности быстро прошла. На первой для Суворова Турецкой войне (1768–1774) его личная манера речи полностью сложилась, красивости осыпались. Ни одного лишнего слова в текстах не осталось. Уже в поиске на Туртукай звучит тот голос полководца, который мы все знаем: «Атака будет ночью, с храбростью и фурией российских солдат. <…> Резерв без нужды не подкрепляет, а действует сам собой. <…> Турецкие обыкновенные набеги отбивать по обыкновенному наступательно». Возвращение за Дунай — «по окончании действия и разбития турок во всех местах» (Д. I. 487).

Однако в иных случаях Суворов не был столь самоуверен. В посланиях к всесильному Г. А. Потемкину он затушевывает военный стиль и превращается в царедворца9, а с матушкой-императрицей, опасаясь языка своего, вообще переписывается через секретарей. Почтительный, иногда даже чрезмерно, тон его обращений к властителям Российской империи и к ряду уважаемых им вышестоящих военачальников, вроде Румянцева, объяснялся не только пониманием реальной силы этих людей, но и искренней любовью Александра Васильевича к субординации.

Проще говоря, чудачество Суворова в словах и поведении вовсе не делало его Дон Кихотом, каким он временами предстает, например, в личных записках «Miscelania моя» (П. 395). Полководец яростно соперничал с теми представителями военных кругов России, которых считал себе равными. Это, кстати говоря, тоже было очень по-московски. Знаменитые чудаки древней столицы вели себя экстравагантно ровно настолько, чтобы их не перестали принимать в высшем обществе.

Подчеркну: в манере поведения и обращения Суворова с людьми имелся большой практический смысл. В своих текстах он оставлял только необходимое для действий единомышленников. Диспозиции вытекали одна из другой. Важнейшие суворовские приказы и инструкции войскам перекликались. Обладая прекрасной памятью, возя с собой и пополняя архив, Суворов в новых распоряжениях четко ссылался на пункты прежних, которые, как он настаивал, все его офицеры, а часто и солдаты, должны были не просто знать, а «затвердить». Отрывистые краткие команды предполагали именно эту систему знаний и взаимодействия. Не понимающий Александра Васильевича становился очевидно чужим, для армии бесполезным, «немогузнайкой»; такого следовало (о чем Суворов не раз писал) или еще настойчивее учить, или просто гнать.

«Немогузнайки», преследовавшие полководца при жизни, усердно «доставали» его и после смерти. Простой пример: приписанное Суворову выражение «Каждый солдат должен знать свой маневр». У Александра Васильевича читаем: «Каждый воин должен понимать свой маневр». Разница очевидна. Знать следует приказ. Понимать же — означает действовать самостоятельно и осмысленно в единой для всех суворовской логике. Важнейшей идеей военного искусства Суворова, начиная с «Полкового учреждения», являлось требование, чтобы в бою не только офицер, но и капрал, и рядовой могли быстро принять верное решение на основе понимания ситуации, исходя из полученных ранее знаний и умений. Понять, дать команду и увлечь за собой товарищей, но не стоять в ожидании распоряжений!

Прочтем искромсанный и искаженный историками суворовский текст целиком: «Не довольно, чтобы одни главные начальники были извещены о плане действий. Необходимо и младшим начальникам постоянно иметь его в мыслях, чтобы вести войска согласно с ним. Мало того: даже батальонные, эскадронные, ротные командиры должны знать его по той же причине; даже унтер-офицеры и рядовые. Каждый воин должен понимать свой маневр. Тайна есть только предлог, больше вредный, чем полезный: болтун и без того будет наказан. Вместе с планом должен быть приложен небольшой чертеж, на котором нет нужды отмечать множество деревушек, а только главные и ближайшие места, в той мере, сколько может быть нужно для простого воина; притом нужно дать некоторое понятие о возвышениях» (Д. IV. 24). Задача командующего армией, как видим, не в том, чтобы приказывать, а в том, чтобы довести до личного состава план действий.

Во времена Суворова суть его военного искусства была доступна не только прямым ученикам, но и всем сослуживцам. Павловский «паркетный генерал» князь Петр Иванович Багратион, прибывший в Италию, верно понял, зачем старик-главнокомандующий на военном совете просит «полчок», имея в своем распоряжении целую союзную русско-австрийскую армию10. Багратион познакомился с образом действий Суворова в ходе Польской кампании 1794 года, когда, командуя эскадроном, воевал в основном самостоятельно, но настолько эффективно, что в критический момент штурма Праги Суворов именно ему отдал важнейший приказ: взять мост через Вислу с целью воспрепятствовать мятежникам отступить в Варшаву. И карабинеры Багратиона вместе с другими войсками спасли столицу Польши от разорения.

Теперь, в Италии, Петр Иванович мгновенно предложил двинуть возглавляемый им 6-й егерский полк в авангард. Суворов убедился: Багратион «понял маневр». Далее стремительным ударом князь взял Брешию и Бергамо; вместе с Милорадовичем разбив французов при Лекко, молниеносно форсировал Адду — Суворову пришлось даже попридержать армию, дабы остаться в графике наступления. Был разгром дивизии Домбровского на Тидоне и Треббии — заодно со всей армией Макдональда. Багратион находился на острие атаки при Нови, отличившись так, что Суворов, наблюдавший сражение, подарил ему свою шпагу. В Швейцарском походе князь возглавлял авангард, пока не пришло время покидать Альпы: тогда Александр Васильевич поставил его на более важное место — в арьергард. Согласно документам Суворова и журналу боевых действий (который вел Е.Б. Фукс)11, Багратион являлся «знаменем» русской армии в кампаниях 1799 года. Усвоив суворовское военное искусство, князь Петр Иванович в 1809 году разгромил шведов по плану учителя, но дополнив этот план ударом на Стокгольм — в лучших традициях Александра Васильевича, избежав потерь. В Москве попавшего в опалу победителя, исконного петербуржца, приветствовали как своего; по сему случаю юные девицы надели каскетки «à la prince Bagration»12.

Проверкой чудачеством подвергались, наверное, все офицеры и генералы, служившие с Суворовым. На «понимание маневра» он испытывал и солдат. «Немогузнайки» расстраивали Александра Васильевича чрезвычайно. Виновными в том, что солдат не понимал «в тонкости» требований военной жизни, полководец считал офицеров и в особенности себя самого. Необходимые солдату и генералу для войны и мира знания и навыки были обширны, но доступны для усвоения: об эффективности обучения Суворов начал упорно заботился еще в бытность командиром Суздальского полка. Однако при столкновении «классической» военной науки с суворовской системой потребовалась бы сложнейшая разъяснительная работа, на практике неосуществимая. Желая понять строго взаимосвязанные детали приказа Суворова, подчиненные «не его школы» должны были попросту отказаться от усвоенных ими ранее теорем и даже аксиом…

 
Vdcasino Mariobet Gorabet Nakitbahis Elexbet Trbet Betpas Restbet Klasbahis Canlı Bahis Siteleri Canlı Bahis Siteleri hacklink Shell Download