sohbet hattıelitbahiselitbahisbetgrambetgramgaziantep suriyeli escortelitcasinocuracao lisansli bahis sitelericanlı casinogebze escortkonya escorthttps://digifestnyc.com/https://restbetgiris.co/https://restbettakip.com/https://betpasgiris.vip/https://betpastakip.com/beylikdüzü escortbetgrambetgrambetgrammetroslotmetroslotelitbahiselitbahiselitbahisguncel.comelitbahisgiris.net/elitbet.commersin web tasarımelitbahiselitbahis videoelitbahis videoelitbahis
Поиск

«Певец нелицемерный»

«Певец нелицемерный»

Прием в масонскую ложу нового члена. С гравюры


Перевод поэмы Гомера «Илиада» (СПб., 1787)

О поэте и переводчике Ермиле Ивановиче Кострове (1755–1796).

Много острых словечек, афоризмов, шуток Кострова гуляло по Москве. Между тем оды приносили ему все меньше лавров. Мастерство не убывает, а общественного отклика нет. Ермил Иванович пытается разобраться в причинах, изменить русло своего творчества, но… он поэт на жалованье и обязан творить в заданном стиле. Словно глядя на него, написал Гаврила Романович Державин эпиграмму:

Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит бедняжка вместо свисту;
А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»

Уж если сановный и богатый дворянин Державин ощущал себя подобной птичкой, то поэт из мужиков и подавно. В 1770–1780‑х годах похвальные оды теряют первенствующее место в лирической поэзии — хотя и пишутся еще в изобилии, но уже не удовлетворяют ни читателей, ни самих авторов. В данной связи отметим исключительную поэтическую чуткость Ермила Ивановича к новому. На протяжении десятилетия он совершил впечатляющую эволюцию, последовательно отразившую этапы развития русской литературы второй половины XVIII века. Начав как верный ученик Ломоносова, Костров вскоре легко усвоил принципы школы Хераскова, а затем в 1780‑х годах столь же легко принял великие литературные реформы Державина и в конце жизни стремительно двигался в русле сентиментализма и предромантизма. С 1783 года Костров пишет все меньше од, предпочитая называть их эпистолами, посланиями, песнями. Этот год стал для него, как и для всей русской поэзии, переломным: появилась державинская «Фелица», принятая многими как манифест литературного новаторства. Костров откликнулся стихотворным посланием к автору:

Наш слух почти оглох от громких лирных тонов,
И полно, кажется, за облаки летать,
Чтоб, равновесия не соблюдя законов,
Летя с высот, и рук и ног не изломать.
Хоть сколь ни будем мы стараться
В своем полете возвышаться,
Фелицыны дела явятся выше нас.
Ей простота приятна в слоге,
Так лучше нам, по сей дороге
Идя со скромностью, к ней возносить свой глас.
<…>
Признаться, видно, что из моды
Уж вывелись парящи оды…
Завершается послание многозначи‑
тельными словами: «Путь непротоп‑
танный и новый ты обрел».
Да, Державин влил в жанр оды све‑
жую струю, разрушил застывшие фор‑
мы. Однако число сочинителей, писав‑
ших по старинке, в 1780–1790‑х годах
не уменьшилось. Едко высмеивал их
в сатире «Чужой толк» И. И. Дмитриев:
Что за диковинка? Лет двадцать уж пpoшло,
Как мы, напрягши ум, наморщивши чело,
Со всеусердием все оды пишем, пишем,
А ни себе, ни им похвал нигде не слышим!
<…>
Ведь наш начнет писать, то все забавы прочь!
Над парою стихов просиживает ночь,
Потеет, думает, чертит и жжет бумагу;
А иногда берет такую он отвагу,
Что целый год сидит над одою одной!
И подлинно, уж весь приложит разум свой!
<…>
Тут найдешь то, чего б нехитрому уму
Не выдумать и ввек: «зари багряны персты»,
И «райский крин», и «Феб», и «небеса отверсты»!
Так громко, высоко!.. а нет, не веселит
И сердца, так сказать, ничуть не шевелит
Сентименталист Дмитриев судит клас‑
сицистов уже со своей новой колокольни.
Изменился социальный состав сочини‑
телей од, высокомерно констатирует он:
Однако ж здесь в Москве толкался я не мало
Меж наших Пиндаров, и всех их замечал:
Большая часть из них — лейб‑гвардии капрал,
Асессор, офицер, какой‑нибудь подьячий
Иль из кунсткамеры антик, в пыли ходячий,
Уродов страж — народ все нужный, должностной…

В Москве, а затем в Петербурге Костров вращается среди дворян‑литераторов: Херасков, Новиков, Дмитриев, Хвостов, Карамзин… Если в херасковском кружке состояли люди все больше почтенные, которые и при обсуждении произведений, и за столом вели себя степенно, то молодежь дмитриевского кружка зачастую отпускала шутки, не всегда безобидные для Ермила Ивановича. Разница в социальном происхождении сказывалась и здесь: с поэтом из крестьян допускались проказы, немыслимые по отношению к ровне. Например, в неоднократно изданной книге М. И. Вострышева «Московские обыватели» читаем: «Костров частенько хаживал к Ивану Петровичу Бекетову, где для него всегда была наготове большая суповая чашка с пуншем. Выпив, он принимался за горячий спор с Александром Карамзиным, младшим братом историографа. Дело доходило до дуэли. Тогда Карамзину давали в руки обнаженную шпагу, а Кострову ножны от нее. Пьяненький Костров не замечал, что у него в руках тупое оружие, и сражался с трепетом, только защищаясь, боясь пролить неповинную кровь соперника».
Между тем для некоторых второстепенных поэтов своего времени Ермил Иванович являлся не только эталоном, но и наставником. Так, 11 декабря 1785 года он писал А. А. Майкову: «Мне весьма хочется увидеть тебя и Федора Ильича Козлятева, которому и прошу засвидетельствовать мое искреннейшее почтение и поклон и поздравить с наступающим Новым годом. О, как я восхищен был его письмом, которым он изъяснил свое удовольствие в рассуждении благодарственной моей песни. Посылаю к вам оду (А. А. Майкова. — В. Б.), которую поправил. Послушай дружеского совета: не печатай ее, а читай только своим приятелям яко первый и незрелый плод своих упражнений, и я тебе искренно говорю, не сочиняй еще так рано од, а что‑нибудь полегче. Должно тебе читать еще много книг всякого рода. Знать хотя несколько философию и самое богословие. Словом, знать должно много. Прости, любезный мой, и знай, что всегда к вам с искренним почтением и дружбою пребуду верным».
* * *
1760–1770‑е годы в России — время широкого увлечения Вольтером. Началось это поветрие со знати во главе с самой Екатериной II, стремившейся прослыть просвещенной монархиней, а затем охватило и широкие круги читателей. Возник большой спрос на переводы произведений остроумного француза. Трудно назвать журнал, на страницах которого они не появлялись. Типографии печатали их в формате как маленьких брошюр, так и увесистых томов. Переводчиками выступали Д. И. Фонвизин, И. Ф. Богданович, знаменитая княгиня Е. Р. Дашкова, А. П. Сумароков, М. М. Херасков и многие другие литераторы той эпохи. Не избежал общей участи и Ермил Иванович. Он выполнил перевод небольшой поэмы Вольтера «Тактика», изданный в Москве в 1779 году.

На днях прошедших я Каиля навестил,
И для чего? Он мой книгопродавец был.
Нередко у него пространные анбары
Хранят безделицы и вздорные товары…

Так легко и непринужденно начинается костровский перевод. Здесь не только точно передано содержание произведения, но и с большим мастерством воссоздан вольтеровский александрийский стих.
* * *
Собственно говоря, если бы не переводы, Костров, очевидно, не оставил бы столь заметного следа в истории русской литературы. С начала 1780‑х годов все свои силы он отдает созданию переводов, каждый из которых прославил его на многие десятилетия. Обладая уникальным литературным чутьем, Ермил Иванович выбирал для перевода именно те произведения, которые открывали перед русской изящной словесностью новые горизонты и потому имели огромный общественный резонанс. Апулей, Гомер, Оссиан… Талант поэта, широкая образованность, превосходное знание языков и солидная филологическая подготовка позволили Кострову стать едва ли не лучшим переводчиком России XVIII века. 1779–1781‑й — годы его работы по договору с Новиковым над книгой, изданной Николаем Ивановичем в двух томах в 1780–1781 годах, — «Луция Апулея, платонической секты философа, Превращение, или Золотой осел». Это сочинение, в новиковском масонском кругу рассматривавшееся с мистико‑аллегорической стороны, приобрело в России невероятную популярность. Пушкин, вспоминая лицейские годы, писал:

В те дни, когда в садах Лицея
я безмятежно расцветал,
читал охотно Апулея…

Вот когда принесло плоды многолетнее изучение Ермилом латинского языка. Семинария, академия, университет… Все эти годы он штудировал латынь едва ли не ежедневно. Роман Апулея — этот не только приключения и рискованные с точки зрения благопристойности пассажи, но и сложное философское произведение, распутать клубок темнот которого было очень непросто. Костров смог. Он снабдил свой труд примечаниями и ссылками на других античных авторов. Текст ясен, точен, логически отчетлив и потому читается легко. Этот перевод оставался единственным до начала XX века, был переиздан в 1870 году и даже тогда признан превосходным. Именно на Апулее Костров выработал свою зрелую технику прозаического перевода.
* * *
Часто в это время Костров бывает у Новикова в доме на Лубянской площади. Все вокруг издателя кипело, бурлило. Такого размаха работ, как у него, Ермил Иванович не видал нигде и никогда. Типография (а вскоре и не одна), газета, книжные лавки в Москве, комиссионеры по всей России… Новиков лично вел дела с сочинителями и переводчиками — предлагал заказы, просматривал рукописи и, что было совсем уж невообразимым до сей поры, щедро заказанное оплачивал. Одно несколько отталкивало Кострова от новиковского кружка. Широко распространялось в Первопрестольной, в том числе в университете, масонство. Очень многие близкие Ермилу Ивановичу люди стали масонами, в их числе М. М. Херасков и Х. А. Чеботарев. А Петр Страхов — тот и вовсе сделался мастером стула в университетской масонской ложе…

 
mecidiyeköy escort