sohbet hattıelitbahiselitbahisbetgrambetgramgaziantep suriyeli escortelitcasinocuracao lisansli bahis sitelericanlı casinogebze escortkonya escorthttps://digifestnyc.com/https://restbetgiris.co/https://restbettakip.com/https://betpasgiris.vip/https://betpastakip.com/beylikdüzü escortbetgrambetgrambetgrammetroslotmetroslotelitbahiselitbahiselitbahisguncel.comelitbahisgiris.net/elitbet.commersin web tasarımelitbahiselitbahis videoelitbahis videoelitbahis
Поиск

«Певец нелицемерный»

«Певец нелицемерный»

Вид Кремля из Замоскворечья между Каменным и живым мостом к полудню. С гравюры Махаева 1764 года


Московская улица в конце XVIII века. С гравюры Дюрфельда

О поэте и переводчике Ермиле Ивановиче Кострове (1755–1796).

Катится мимо их Фортуны колесо;
Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;
Камоэнс с нищими постелю разделяет;
Костров на чердаке безвестно умирает,
Руками чуждыми могиле предан он:
Их жизнь — ряд горестей, гремяща слава — сон.
А. С. Пушкин. К другу стихотворцу (1814)

Он прожил жизнь тяжелую и яркую, о которой мы сегодня почти ничего не знаем. Достоверных сведений о Кострове практически не осталось: помимо двух небольших брошюр, изданных еще до революции, литературы о нем не существует; рукописи, кроме нескольких автографов, не сохранились; в огне московского пожара 1812 года сгорели архивы Московского университета, с которым была связана служебная деятельность Ермила Ивановича. Воспоминания современников о поэте, собранные в начале XIX века, представляют собой ряд исторических анекдотов, зачастую малоправдоподобных. Единственный портрет кисти неизвестного художника исчез — осталась лишь гравюра с него. До недавнего времени не были известны даже точная дата рождения и происхождение Е. И. Кострова (установлены по архивным данным автором этих строк в 1983 году). Биографию одного из виднейших русских поэтов XVIII столетия приходится воссоздавать буквально по крупицам. Итак…
* * *
В 1773 году сын вятского дьячка и выпускник Вятской духовной семинарии Ермил Костров из города Хлынова (Вятки) пешком пришел в Первопрестольную. Направлялся он в Новоспасский монастырь, располагавшийся в юго‑восточной части города верстах в пяти от Кремля. В тогдашней Москве старина, еще допетровская, соседствовала с новизной. Привольно и беззаботно жили здесь дворяне. Барские хоромы широко раскидывались по Воздвиженке, Покровке, Разгуляю, Шаболовке. Здесь устраивались праздники на европейский лад, напудренные и затянутые в корсеты красавицы приседали в менуэтах не хуже, чем версальские дамы, а рядом дрались кулачные бойцы — стенка на стенку и один на один, гремели народные песни, бушевали отчаянные попойки…
Ермил, осторожно пробравшись к настоятельской келье монастыря, попросил доложить архимандриту Иоанну, что явился из Хлынова земляк его высокопреподобия — вятский семинарист Костров. Когда же был допущен и удостоился благословения, подал настоятелю аккуратно переписанные листы бумаги:

Печална Мелпомена, ныне
Вдохни в смущенну мысль мою
Пристойну мысль моей судьбине,
Да в ней злу участь воспою…

Прочитал отец Иоанн начало и внимательно посмотрел на бедную, почти нищенскую одежду Ермила. Волна стихов с их эмоциональной силой и сердечным жаром, пусть и начертанных не совсем опытной рукой, захватила его, просьба — почти мольба — поспособствовать продолжению образования тронула. Вспомнил он и свое скудное детство, ученические годы в Хлынове, учительскую работу. Стихи ему решительно понравились. И, поговорив с земляком, подробно расспросив его о Хлынове и о семинарии, архимандрит обещал помочь. На первое время приютился Ермил здесь же, в обители, и, едва отдохнув с дороги, отправился бродить по городу. Древняя столица, открывшаяся взору, не могла не вызвать восхищения у душевно чуткого и отзывчивого на истинную красоту паренька. Мы сейчас слабо представляем себе даже Москву дореволюционную, а ведь Москва допожарная и от нее отличалась самым разительным образом. Странное смешение старого с новым, отчаянной нищеты со спесивым богатством, нравов европейских с восточными…
Прежде всего Ермил поспешил в Кремль. Войдя, увидел величественные храмы с блестящими куполами и высокими башнями. Каждый камень дышал здесь историей. Впрочем, в русской истории наш герой был столь же несведущ, сколь и его прошлые и будущие соученики: в те времена достойной изучения считалась лишь история античности. Когда вечернее солнце во всем великолепии склонилось к Воробьевым горам, Ермил узрел навсегда пленившую его сердце картину. Вся панорама Замоскворечья предстала перед ним. Толпы спешащих москвичей на Каменном мосту. Утопающие в зелени дома. Хоромы вельмож в окружении цветущих садов. Хаотическое чередование видов городских и сельских. Золотые купола Кремля провожали медленно садящееся солнце своим блистанием. Отдаленный шум города замирал и больше не тревожил нищего, спящего на Красном крыльце… Ермил побрел по городу. Это был не город, а совершеннейший восточный базар. Грек, татарин, турок, француз — все чувствуют себя здесь так же свободно, как и вон тот русский ямщик, истово, не скупясь на крепкие народные выражения, бранящийся с толстой торговкой… Ошеломленный и взволнованный увиденным, добрался Ермил до своего ночлега. Он будет здесь учиться, чего бы это ему ни стоило! Вскоре состоялся и решительный разговор с настоятелем. Стихи Кострова так полюбились архимандриту Иоанну, что тот отдал их печатать в типографию Московского университета за свой счет. Он принялся уговаривать талантливого семинариста не оставлять церковного поприща, приводил ему в пример самого архиепископа Платона (Левшина), славного ученостью, но отказавшегося в свое время перейти из духовной академии в Московский университет. Однако Ермил, обычно тихий и смиренный, на сей раз выказал такую удивительную твердость, что настоятель только руками развел. Спросил: «Ну, и на что же ты будешь учиться?» Ведь сразу на казенный кошт никому не известного семинариста не примут — по году и более дожидаются этого иные студенты. Да и на годовое 40‑рублевое студенческое содержание в Москве не разбежишься…
Поучиться бы Ермилу лучше в классах философии и богословия Московской славяно‑греко‑латинской академии, а там, коль желание будет, можно и в университет перейти. В академию же влиятельный новоспасский архимандрит легко земляка устроит. Сдался на эти уговоры Ермил и уже вскоре был принят в число учеников класса философии Славяно‑греко‑латинской академии.
* * *
Держатся в академии за студентов философии и богословия, немного их — десятка три в классе. И отпускают с большой неохотой: нужны образованные люди. А чтоб не мыслили они об уходе, берут с них расписку, подобную этой: «Студент богословия Семен Протопопов расписался в том, что он, вступая на содержание, <…> обязуется быть в духовном состоянии». Дал такую расписку и Костров. Невелики деньги — по 4 копейки жалованья в день. Прожить трудновато: на денежку хлеба, на денежку квасу, да бумага, да обувь… И постоянно рыщут студенты по городу в поисках заработка. Пишут письма и прошения, читают молитвы над покойниками. Труден путь учения долголетнего! Академия располагается в Заиконоспасском монастыре на Никольской улице. Все по соседству — и Красная площадь, и книжные лавки, и университет. Толстые стены, низкие своды, маленькие квадратные окна, полутемные классы. За длинными скамьями студенты вслух учат латынь, правила риторики, готовятся к диспутам. Народ разномастный — от детей бедных приходских батюшек и посадских людей до типографских рабочих. У некоторых сединой уже пробило бороду, нелегко им, многосемейным, науки даются. А рядом — безусый юнец. Вместе мерзнут они в суровые московские зимы в классах училищного корпуса. Уж на что ветхо было строение семинарии в Хлынове, а здесь еще хуже — в стенах дыра на дыре. Многое знакомо Ермилу по Хлынову: и науки, и скудость пищи, и бедность учащихся, да и учителей тоже. Легко сходится он с товарищами. Чувствует уважение к себе преподавателей. Кто слышал, а кто и читал его стихи, только что благодаря архимандриту Иоанну напечатанные. Помнят Ермила по экзамену, который он держал перед зачислением: ведь, согласно «показанным успехам», его сразу определили в класс философии! Хоть и слабой показалась Ермилу библиотека академии, с жадностью набросился юноша на новые книги. Приглянулся библиотекарю — иеромонаху Димитрию, терпеливо выслушивал бесконечные жалобы: уж который год он, Димитрий, над библиотекой надзирание имеет, и все не отпускают его с этой должности, а ведь он пастырь, проповедник, и требуется для этого спокойствие духа, сосредоточенность, тут же — сплошное расстройство мыслей… Благодарен был жадный до чтения студент, когда указал ему иеромонах Димитрий на богатейшее книжное собрание Московского печатного двора, которым студенты и преподаватели академии могли пользоваться три раза в неделю. Для Ермила открылся новый мир. Не много светских русских книг видел он до этой поры. А здесь? Настоящие сокровища. Кроме знакомых ему Ломоносова, Тредиаковского, Сумарокова, — десятки других поэтов и писателей. Два года — срок обучения в классе философии, четыре года — в классе богословия. Курс оканчивали за 12–13 лет. Были и уникумы, сидевшие на ученической скамье лет по 25. На занятиях порой отсутствовало полкласса — дела… У многих уже семейства немалые, надо кормить. Потому‑то и пестреют классные журналы пометками: «По причине частых отлучек мало успехов видно»; «Исключен за нехождение в класс». Изредка встречается: «Безнадежен». И так же редко — «Примерен и успешен». Кострову учеба давалась легко. Занятия состояли в чтении уроков, переводах с древних языков, написании небольших сочинений на латыни и ведении студентами между собой «разговоров латинских». С особым рвением штудировал Ермил древнегреческий и древнееврейский языки. Манил его властно «свет свободных наук»… В высших классах экзаменов не сдавали — знания студентов проверялись в ходе диспутов, устраивавшихся дважды в год: перед Рождеством и перед летнею вакацией. С интересом готовился к первому своему диспуту Ермил. Перед началом префект академии иеромонах (будущий митрополит) Амвросий (Подобедов) с кафедры кратко изъяснил суть философского тезиса, избранного для состязания. Из двух заранее назначенных диспутантов один защищал предложенный тезис, другой возражал. Право возражать также имели наставники и приглашенные слушатели. Однако слишком скучным и вялым показался Ермилу этот диспут — сплошная схоластика. То ли дело диспуты риторические или пиитические, где несколько учеников беседуют о каком‑либо предмете из области науки или искусства, читают свои переводы и стихи. Что касается последнего, здесь Ермил вне конкуренции: слава лучшего пиита академии закрепилась за ним прочно. Самые ответственные стихотворные заказы начальство поручает ему. Стихи «Его сиятельству графу Г. А. Потемкину» написаны и изданы им в 1775 году. Не раз придется Кострову встречаться с этим баловнем судьбы, находившимся тогда на вершине могущества и славы. Однако скромного стихотворца Григорий Александрович, видимо, не запомнил — мало ли од было сочинено в честь фаворита императрицы!..

 

 
mecidiyeköy escort