sohbet hattıelitbahiselitbahisbetgrambetgramgaziantep suriyeli escortelitcasinocuracao lisansli bahis sitelericanlı casinogebze escortkonya escorthttps://digifestnyc.com/https://restbetgiris.co/https://restbettakip.com/https://betpasgiris.vip/https://betpastakip.com/beylikdüzü escortbetgrambetgrambetgrammetroslotmetroslotelitbahiselitbahiselitbahisguncel.comelitbahisgiris.net/elitbet.commersin web tasarımelitbahiselitbahis videoelitbahis videoelitbahis
Поиск

Когда «нет» сменяется «есть»

Когда «нет» сменяется «есть»

Протопресвитер Николай Колчицкий (второй слева) в южном приделе Елоховского собора


Экспонат музея и исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди». Фото К. А. Толоконниковой

Очерки церковной жизни Москвы 1940-х годов.

За пределами нашего повествования останется многое — в том числе Архиерейский собор 1943 года, утвердивший патриархом многолетнего патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), и Поместный собор 1945‑го, избравший патриархом митрополита Алексия (Симанского). Здесь мы сосредоточимся на московской церковной жизни, затрагивая означенные общецерковные, а также общегосударственные события лишь постольку, поскольку они имели отношение к ней.
* * *
С 1944 года изменения в церковно‑государственных отношениях становятся отчетливыми, внешне заметными. Церковная жизнь входит в общественное пространство, и так продолжается примерно до 1948 года — последнего года сравнительно лояльного отношения советского государства к церкви. Первый момент, на котором стоит остановиться, хотя и расположен вне обозначенного временного периода, но содержательно принадлежит к нему и так или иначе его предоткрывает. Это запечатленная на многочисленных фотографиях и кадрах кинохроники Пасха 1942 года, Великая суббота, когда по радио было объявлено о снятии запрета на передвижение горожан в святую ночь с 4 на 5 апреля. Москва, как мы помним, в ту пору — еще прифронтовой город, враг всего в сотне километров. Но в Великую субботу москвичи идут в храмы освящать пасхальную снедь. Так обозначается новая советская традиция. В дореволюционной России яйца, куличи и пасхи освящались после ночной литургии, но поскольку действующих храмов осталось мало, а желавших совершить обряд было много, освящение перенеслось на Великую субботу. Что касается самой пасхальной службы, то она проходила в условиях затемнения — без традиционного крестного хода вокруг храмов и только при свечах, — но при большом стечении народа: в Елоховском Богоявленском соборе присутствовало около 6,5 тысячи человек, а всего в московских храмах — до 75 тысяч. Такие цифры приводил начальник УНКВД по Москве и Московской области М. И. Журавлев (список использованных при подготовке статьи источников см. в конце). В его же информации сообщалось, что «верующее население и духовенство в связи с религиозным праздником Пасхи, а также полученным разрешением беспрепятственного хождения населения г. Москвы и районов Московской области в ночь с 4 на 5 апреля реагировало положительно». Так, обитавшая неподалеку от Елоховского собора жительница дома 6 по Бауманской улице М. П. Саводкина простодушно ликовала: «Вы слышали, т. Сталин разрешил хождение по Москве в пасхальную ночь всем беспрепятственно. Подумайте только, как т. Сталин заботится и думает о нас. Дай Бог ему здоровья». Однако «был отмечен ряд отрицательных и антисоветских высказываний со стороны незначительной части церковников». «Церкви поломали, — возмущался рабочий Лихов из Перова, — а теперь разрешают ходить в ночное время, несмотря на то, что у нас осадное положение. Это все сделано для того, чтобы показать зарубежным странам, что советская власть верующих не притесняет, теперь службы в оставшихся церквах проходят с большим успехом и даже с архиереем, причем их фотографируют и посылают в разные концы света фото, чтобы показать, что наша власть не противоречит религиозным людям и не угнетает их». Фотографии действительно делались в большом количестве, некоторые из них вошли в готовившуюся тогда к печати книгу «Правда о религии в России», рассчитанную главным образом, как справедливо отметил рабочий Лихов, на зарубежного читателя.

Археограф, книговед, церковный историк профессор Г. П. Георгиевский (1866–1948) писал о Пасхе 1942 года: «В нынешнем году, как и в прошлом, московские храмы были переполнены богомольцами, особенно говеющими в Великий пост. Все стремились исповедаться и причаститься. Желающих говеть было так много, что священники вынуждены были причащать и за преждеосвященными литургиями по средам и пятницам. В обычные же дни для причастия, особенно в некоторые субботы, причастников в больших вместительных храмах собиралось так много, что служба начиналась в 6 часов 30 минут утра и оканчивалась в 4–5 часов дня. Вопрос о полуночных службах остро стоял во всех православных приходах Москвы. Если службы под пятницу и субботу Страстной недели допускали некоторый компромисс при установлении времени их совершения, то пасхальная служба, в самую полночь Светлого Воскресения, потеряла бы все свое очарование при изменении времени ее совершения и могла вовлечь богомольцев в невольное правонарушение при невозможности всем желающим вместиться в стенах храма. <…> Православные москвичи, живущие в осадных условиях, остро переживали неуверенность в традиционной торжественности полуночной службы. Вдруг в 6 часов утра в субботу 4 апреля утреннее радио неожиданно для всех началось сообщением распоряжения коменданта Москвы, разрешающего свободное движение в Москве в ночь на 5 апреля. Митрополит Николай (Ярушевич; управлял Московской епархией с февраля 1942 до августа 1943 года в связи с пребыванием патриаршего местоблюстителя в Ульяновске. — Авт.) немедленно оповестил православные приходы о единообразном традиционном праздновании Воскресения Христа в пасхальную полночь. Восторгам православных москвичей, удовлетворенных в самых заветных своих ожиданиях, не было конца. Все единодушно благодарили советскую власть, так просто и так любовно пошедшую навстречу православному народу и удовлетворившую общее пожелание. Успокоенные и удовлетворенные православные москвичи стали готовиться к празднику. В 7 часов вечера, в субботу, в прозрачные весенние сумерки я пошел к своему приходскому храму. Еще вдали от храма мое внимание привлек поток людей с однообразными узелками в руках. Это были небольшие свертки, тщательно и не туго завязанные в белоснежные салфетки и скатерти. Мудрено было не узнать куличей и пасох. Поравнявшуюся со мной старушку, несшую свой узелок на обеих согнутых руках, решаюсь спросить:
— В церковь идете, бабушка?
— Да, вот иду в церковь освящать пасху, — ответила она. — Слышал, какое распоряжение вышло? Дай Бог здоровья советской власти! Идите, говорит, по городу смело, делайте на Пасху все, что полагается, вам никто не помешает.
Длиннейшая очередь стоит на тротуаре и огибает церковь. Идут попарно. Прикладываются к плащанице. Протискиваюсь в храм. Перед алтарем и у стен плотные ряды тех самых узелков. Только они теперь развязаны, открыты и украшены горящими церковными свечами. Много света. В узелках можно разглядеть белые куличи, украшенные цветами, осыпанные сахаром или убранные крендельками из того же теста. Рядом в некоторых узелках стоят также украшенные пасхи и лежат крашеные яйца. Везде те же разговоры и те же благодарности советской власти по поводу распоряжения коменданта.
<…>
Начинается пасхальная заутреня. Открылись царские врата, и перед глазами богомольцев заблистала очаровательная красота престола, запрестольных икон, украшенных и окруженных всем церковным благолепием и массой разнообразных живых цветов. Понятно изумление простой русской женщины, пораженной неожиданностью открывшейся картины: “Как в раю!” Сонм священнослужителей возглавлял митрополит Николай. К заутрене прибыли представители дружественной английской армии. Богомольцы и иностранные офицеры стоят с возженными свечами. Едва святитель начинает петь пасхальный тропарь, как весь собор подхватывает известное с младенчества всем православным: “Христос воскресе”. Неизгладимое впечатление! Служба продолжается. Она известна каждому православному, и каждый старается принять участие в прекрасных песнопениях. Митрополит оборачивается к народу и громко приветствует: “Христос воскресе!” Битком набитый людьми собор, как один человек, одушевленно отвечает: “Воистину воскресе!” Наконец святитель христосуется со служащими и народом. Народ,
до сих пор плотной стеной облегавший алтарь, начинает взаимное христосование».

* * *
Разрешение ходить всю ночь на Пасху оказалось первым благожелательным сквозняком, повеявшим из властных коридоров в сторону верующих. Стало «немножко можно». Границы дозволенного, однако, оставались весьма расплывчатыми; чего и сколько именно можно, устанавливалось верующими порой явочным порядком. Нельзя забывать и о том, что в военные годы особенно возросла потребность людей в церковном утешении, в возможности куда‑то — не на одни лишь лозунги и портреты — поднять глаза. «На электричке, — писал в мае 1944 года М. М. Пришвин, — ехал в детском вагоне, вошли слепые, один играл на гармошке, другой пел о том, как на Западном фронте геройской смертью погиб молодой человек и как дома плакала его мать. Все женщины в вагоне плакали, видно было насквозь, как много в стране страданий и горя, так много, что, глядя на плачущих, даешь себе обет как можно осторожней обращаться с людьми на улице, в трамваях: почти каждая женщина — сосуд страданий и горя».
Именно «сосуды страдания» — матери, жены и сестры погибших солдат — в те годы наполняли собой и своим горем московские храмы. Как сухо сообщает М. И. Журавлев в уже цитированной нами сводке, «основной состав верующих, присутствующих на богослужениях, — женщины в возрасте 40 лет и старше». Тот же состав верующих фиксирует заведующая отделом пропаганды и агитации Таганского РК ВКП(б) Кремнева применительно к Пасхе 1944 года: «Из молящихся преобладающими были женщины среднего и преклонного возраста, мужчин было 10–15 %, из любопытствующих была молодежь». Ее доклад написан скорее в жанре психологического очерка: «Люди стояли со своими куличами серьезно, строго и молились. О чем? Я стала наблюдать за двумя женщинами лет 40–45, которые, по‑моему, особенно горячо молились, одна даже со слезами на глазах. После окончания службы по пути домой я разговорилась с этой женщиной, о чем она плакала и так горячо молилась. Женщина ответила: “Будешь плакать, когда один сын погиб, а от другого нет известий шесть месяцев. А все Гитлер виноват. Весь народ замучил”».

* * *
Действующих православных храмов в Москве к началу войны оставалось всего 20, при этом в некоторых районах, особенно на западе и северо‑западе, их вообще не было. По мнению верующих, храмов мало, но радостна возможность безбоязненно находиться в них («в тесноте да не в обиде»). По мнению же советских чиновников, молитвенных помещений вполне достаточно. Поэтому процесс возобновления богослужений в закрытых храмах шел (в соответствии с пожеланиями трудящихся), но медленно (в соответствии со стратегией властей). Хотя власти и фиксировали «патриотический запрос» на открытие церквей. Та же Кремнева отмечала в своем докладе: «Другая женщина говорила: “Сейчас весь народ молится о том, чтобы скорее война кончилась. Когда церкви открыли, народу стало больше молиться. И Красная армия скорее погнала Гитлера. Нужно всем молиться, тогда скорее война кончится”». В 1943–1946 годах число действующих московских церквей прирастало преимущественно обновленческими храмами, вернувшимися через покаяние причта и прихожан в Московскую патриархию. Первым в этом списке был храм Воскресения Христова в Сокольниках, «обратившийся» в декабре 1943 года (в январе — феврале 1945‑го в нем уже проходит Поместный собор), а последним — храм Пимена  Великого в Новых Воротниках, принятый представителями Московской патриархии осенью 1946 года. Исключением выглядит лишь судьба Казанской церкви в Коломенском: закрытая накануне войны, она так и не успела перейти толком в ведение организованного здесь музея, и 6 января 1943 года исполком Мособлсовета по многочисленным просьбам верующих, подкрепленным обращением митрополита Николая (Ярушевича), отменил свое предвоенное решение о закрытии церкви. Но тут необходимо помнить, что в описываемое время Коломенское формально не входило в состав Москвы, хотя и тяготело к ней, поэтому история с Казанской церковью — не вполне московская. Что касается открытия собственно московских церквей, то это происходило — такова уж наша местная специфика — в связи с различными знаменательными событиями и датами, которые могли быть представлены властям как благовидный предлог для возобновления богослужений в том или ином «бывшем храме». Патриархия и лично патриарх Алексий виртуозно использовали эти события и даты. Первым таким храмом стал надвратный Преображенский храм Новодевичьего монастыря, переданный Богословскому институту, официально открытому 14 мая 1944 года в Лопухинском корпусе. Несмотря на то, что «использование» храма обозначалось как «внутреннее», а сам он был весьма невелик, хотя и с гульбищем, здесь всегда толпился пришлый народ, к Богословскому институту отношения не имевший. В этом отношении любопытна дневниковая запись, сделанная в октябре 1949 года гостем столицы А. И. Дмитриевым, рабочим Пермского авиамоторного завода: «В этот же раз я все‑таки попал на Новодевичье кладбище. <…> Между прочим, я там увидел большую толпу народа и подошел узнать, в чем дело. Оказалось, что народ ждал Патриарха всея Руси Алексия. Он приехал на машине, вышел, благословил весь народ, <…> сел в машину и уехал. Вот тут‑то и меня он тоже благословил. Так что я сейчас удостоился чести быть перекрещенным самым старшим лицом духовенства Русской церкви». Впрочем, возможно, толпу народа Дмитриев видел уже не возле Преображенского храма, а близ Успенского, открытие которого патриарху удалось продавить в 1945 году, что явилось большим приобретением для Богословского института: в обширных подсобных помещениях храма разместили аудитории, спальни учащихся и даже редакцию «Журнала Московской Патриархии» (вот тоже интересная подробность, которая, как нам кажется, нигде не фигурирует: свежие номера ЖМП доставлялись тогда руководителям всех ведущих ведомств Советского Союза, включая оборонные наркоматы). Прося о передаче храма, где в то время находилось Главное управление гидрометеослужбы Красной армии, святейший особенно упирал на «особенно важную роль», которая «выпадает на долю Православного  богословского института» в деле «духовного просвещения и объединения церковных сил православного Востока», и далее упоминал о желании «зарубежных церквей посылать к нам своих студентов для обучения». Неотразимый аргумент! 14 мая 1945 года письмо патриарха было направлено председателю совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову, а 5 июля последовало распоряжение СНК СССР «Об освобождении корпуса № 14 (бывшая трапезная) и Успенской церкви в бывшем Новодевичьем монастыре для нужд богословского института». Передача Успенского храма в столь рекордные сроки объяснялась еще и тем, что патриарх собирался в поездку по православному Востоку, очень важную с политической точки зрения: необходимо было упрочивать межцерковные контакты, восстановление которых наметилось в ходе Поместного собора 1945 года. На Востоке, в частности, в Палестине, в это время — патриарх отправлялся туда в мае — еще продолжались боевые действия. Итак, в апреле — письмо, в мае — поездка, в июле‑августе — официальная передача Успенского храма, и к концу декабря он уже готов к освящению. Это было первое в рассматриваемую нами пору восстановление храмового помещения с нуля (затем, в 1946 году, с нуля же восстановят интерьер храма Всех Святых на Соколе, великолепный иконостас которого сожгли незадолго до начала войны). В Успенском храме ничего церковного не оставалось, там устроили склад филиала Исторического музея. Иконостас устанавливали с этого же склада — из храма Живоначальной Троицы в Хохлах (в 1980‑х годах заменен иконостасом уничтоженного храма Успения Пресвятой Богородицы на Покровке). Восстановительные работы вели добровольцы из числа учащихся Богословского института. Помогали и прихожане других московских храмов, несли сюда все что можно — иконы, необходимую посуду, полотенца… 29 декабря 1945 года патриарх Алексий освятил Успенский храм в сослужении митрополита Киевского и Галицого Иоанна (Соколова), архиепископа Новосибирского Варфоломея (Городцева) и архиепископа Тамбовского Луки (Войно-Ясенецкого). Причем сразу и во всеуслышание было объявлено, что храм — не только институтский, но открыт и для сторонних богомольцев. «В конце литургии во время запричастного стиха о. ректор института (протоиерей Тихон Дмитриевич Попов. — Авт.) обратился к молящимся со словом, в котором раскрыл значение храма для христианина, и пояснил, что вновь освященный храм является институтским храмом и, кроме того, этот храм есть и приходской, вокруг которого должна сорганизоваться церковная община. Призывом к образованию такой общины <…> закончил о. ректор свое слово к переполнявшим храм богомольцам». Одним из заметных проявлений церковной жизни, связанных с Успенским храмом, стало возобновление давно забытых к тому времени внебогослужебных бесед. Формально они оставались под запретом с момента выхода декрета 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Но вот в Успенском храме воскресными вечерами, не спрашивая ничьего разрешения и при большом стечении народа, устраивают демонстрации «туманных картин» (говоря нынешним языком — показ слайдов), сопровождаемые лекциями. И происходит как раз то, о чем мы говорили выше: установление границ дозволенного явочным порядком. Лекции, «туманные картины», в первом ряду иногда присутствует патриарх — и ощущение у присутствующих такое, что они оказались вне времени. Очень популярны, по воспоминаниям старожилов, были эти лекции‑беседы. В Новодевичьем монастыре Богословский институт и Богословские курсы располагались до 1948 года, а затем, преобразованные в академию и семинарию (1946), как и предполагал патриарх, возвратились в исторические здания на территории Троице-Сергиевой лавры. Но помещения в Новодевичьем патриарху удалось, дипломатически маневрируя, сохранить. Он надеялся открыть здесь женский монастырь, поскольку ни одной женской обители на территории РСФСР к тому времени уже не существовало. Появились и возможные насельницы — сестры находившегося в Югославии Леснинского монастыря во главе с игуменьей Ниной. Они хотели вернуться на родину, однако из‑за конфликта между СССР и Югославией возвращение не состоялось. Не состоялось и возобновление Новодевичьего монастыря. Тем не менее Лопухинский корпус, где разместилось Московское епархиальное управление, Преображенский и Успенский храмы остались в ведении патриархии. В Преображенский храм доступ ограничили, он действовал по чину домового. А Успенский был любим богомольцами и сделался со временем кафедрой митрополитов Крутицких, а потом Крутицких и Коломенских….

 
mecidiyeköy escort