sohbet hattıelitbahiselitbahisbetgrambetgramgaziantep suriyeli escortelitcasinocuracao lisansli bahis sitelericanlı casinogebze escortkonya escorthttps://digifestnyc.com/https://restbetgiris.co/https://restbettakip.com/https://betpasgiris.vip/https://betpastakip.com/beylikdüzü escortbetgrambetgrambetgrammetroslotmetroslotelitbahiselitbahiselitbahisguncel.comelitbahisgiris.net/elitbet.commersin web tasarımelitbahiselitbahis videoelitbahis videoelitbahis
Поиск
  • 19.04.2021
  • История, истории...
  • Автор Леонид Михайлович Видгоф, Мария Александровна Котова, Олег Андершанович Лекманов

Время, вернись!

Время, вернись!

Памятник А. С. Пушкину на Тверском бульваре


Львы на воротах Музея Революции (бывшего Английского клуба). Фотография И. Н. Панова. Начало 1930-х годов

Московский комментарий к роману Валентина Катаева «Алмазный мой венец».

В 2021 году исполняется 35 лет со дня смерти видного советского писателя Валентина Петровича Катаева (1897–1986). Он родился в Одессе, первый этап его биографии связан с этим городом. Но в 1922 году Валентин Катаев перебрался в Москву, и с этого времени его дальнейшая жизнь была московской. В 1978 году Катаев опубликовал книгу «Алмазный мой венец», мемуарно-художественную прозу, в которой писатели и поэты 1920–1930‑х годов выступают под придуманными автором именами-прозвищами («ключик», «мулат», «птицелов» и т. п.). Катаев написал не воспоминания в строгом смысле, а именно художественное произведение, реальность преобразована в книге авторской фантазией, действительность подверглась своего рода мифологизации. «Алмазный мой венец» вызвал ожесточенные споры, у книги нашлись как любители и сторонники авторского видения, так и яростные противники.

Полная разного рода намеков, скрытых и прямых цитат, упоминаний подробностей ушедшего времени, книга В. Катаева несомненно нуждается в комментарии. М. А. Котова и О. А. Лекманов при участии Л. М. Видгофа подготовили такой комментарий, и в 2004 году московское издательство «Аграф» выпустило книгу «В лабиринтах романа-загадки. Комментарий к роману В. П. Катаева “Алмазный мой венец”». Книга обладает определенными достоинствами, это хорошо подготовленный труд, но у нее есть, как обычно, и недостатки. Главный из них — причем наличие его никак нельзя поставить в вину авторам комментария — отсутствие в книге текста самого романа. К сожалению, комментаторам не удалось получить согласие наследников В. П. Катаева на публикацию своей работы вместе c комментируемым произведением. Кроме того, книга 2004 года не свободна от некоторых неточностей. Одна из самых досадных — неверно указан адрес Катаева в 1920-е годы: вместо необходимого «Мыльников переулок, д. 4, кв. 2А» по оплошности напечатано, что писатель жил в Мыльникове переулке в доме 2 (кв. 2А).

В недавнее время авторы комментария предприняли попытку переиздать свою работу, на этот раз вместе с текстом романа. Комментарий был расширен, неточности были устранены. Но согласия на публикацию романа в сочетании с комментарием снова не было получено.

Хочется верить, что пройдет время и «Алмазный мой венец» и комментарий к нему все-таки встретятся в одной книге, под одной обложкой.

Леонид Видгоф, будучи, в частности, московским краеведом, отвечал в общей работе за объяснение московских реалий в книге Катаева (а в ней Москва представлена широко и интересно). Но и в эту часть работы внесли свой существенный вклад О. А. Лекманов и М. А. Котова. Заручившись согласием коллег по созданию комментария, Л. Видгоф предлагает всем интересующимся ознакомиться с обширными выдержками из общего труда, которые получили название «Московский комментарий». Цитаты из романа сопровождают пояснения. Фотоматериалы дополняют текст. Название романа ниже обозначается как АМВ. Цитаты из романа приводятся с указанием страниц по изданию: Катаев В.П. Трава забвенья. М.: Вагриус, 2000 (в этом издании помещены две книги Катаева — «Алмазный мой венец» и «Трава забвенья»). Рядом с указанием на страницу в цитируемом издании ставится порядковый номер комментария, чтобы поясняемый фрагмент текста мог быть легко найден в любом другом издании АМВ.

1. С. 20. Не могу взять грех на душу и назвать их подлинными именами. Лучше всего дам им всем прозвища, которые буду писать с маленькой буквы, как обыкновенные слова: ключик, птицелов, эскесс… Исключение сделаю для одного лишь Командора. Его буду писать с большой буквы… «Командор» в романе — Владимир Владимирович Маяковский (1893–1930). Его «псевдоним» в АМВ, по замечанию исследователя, отразил сочетание в Маяковском «бендеровского озорства с величественностью Каменного Гостя» (Ронен О. «Инженеры человеческих душ»: к истории изречения // Лотмановский сборник. 2. М., 1997. С. 393). В АМВ о Маяковском говорится часто, но понемногу, вероятно, потому, что до этого он уже побывал одним из главных героев катаевской повести «Трава забвенья» (1964–1967). Но и в АМВ сказано о восхищенном восприятии стихов Маяковского Катаевым и его друзьями: «Боже мой, как мы тогда упивались этими стихами…» (с. 130). Отношение Маяковского к Катаеву было доброжелательным, что не исключало и критических выпадов: см. иронические строки из стихотворения Маяковского «Соберитесь и поговорите-ка» (1928): «Мы знаем, / чем / фарширован Катаев, / и какие / формы у Катаева», а также реплику Маяковского об очерке Катаева «То, что я видел» (Литературная газета. 1929. № 11), прозвучавшую в выступлении поэта на Дне комсомола Красной Пресни 25 марта 1930 г.: «Очень часто говорят, что писатель должен войти в производство, а для этого какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что это — не так и это — не так» (Маяковский В.В. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 12. М., 1959. С. 426). По сведениям, исходящим от недоброжелателей Катаева, в последний вечер жизни автора «Во весь голос» Катаев «подсказал Маяковскому выход», «крикнув ему вслед: “Не вздумайте повеситься на подтяжках!”» (Гофф И.А. На белом фоне. Рассказы. Воспоминания. М., 1993. С. 21).

В конце 1929 г. Катаев переехал из Мыльникова переулка (одно из важнейших мест в московской топографии АМВ — см. ниже) в Малый Головин переулок у Сретенки; см. «Вся Москва» на 1930 г. — «Алфавитный указатель лиц, упомянутых в справочнике», с. 379: «Катаев Валент. Петр., писатель. М. Головин п., 12, кв. 1. Т. 5-77-51 (Газ. “Гудок”)». См. также: Романюк С.К. Из истории московских переулков. М., 1988. С. 284. Квартира была в первом этаже. Катаев вспоминал о том, что Маяковский провел у него ночь перед своей кончиной. Маяковский, пишет Катаев в повести «Трава забвенья», «внимательно смотрел в мое маленькое окно почти на уровне земли, выходившее во двор извозчичьего трактира, одной из тех чайных, каких в то время осталось еще довольно много по переулкам Сретенки. Двор был заставлен кончавшими свой век ободранными пролетками, и лошади с надетыми на морды торбами заглядывали в окошко, встречаясь взглядами с Маяковским, по-видимому, чувствуя его хорошее к себе отношение» (Катаев В.П. Трава забвенья // Катаев В.П. Трава забвенья. М.: Вагриус, 2000. С. 355). Об извозчичьем дворе и трактире под вывеской «Бухта» упоминает и Юрий Олеша в записи, датированной 10 декабря 1930 г. (Олеша жил тогда у Катаева). Олеша переиначивает название переулка: он называет Малый Головин Малым Половинным переулком. Комментатор «Книги прощания» В. В. Гудкова (Олеша Ю.К. Книга прощания. М., 2001) ошибочно отождествляет «Малый Половинный» с Мыльниковым переулком. Мыльников переулок находится не у Сретенки, а у Чистых прудов, причем не имеется никаких данных о пивных или чайных в Мыльниковом переулке в конце 1920-х гг. Зато в справочнике «Вся Москва» на 1929 г. упоминается столовая «Москоопстол», помещавшаяся там же, где жил Катаев: «“Москоопстол”, кооп. Т-во — Головин пер., 12/11» (раздел справочника «Торговые предприятия», с. 707).

2. С. 20. А, например, щелкунчик будет у меня, как и все прочие, с маленькой буквы, хотя он, может быть, и заслуживает большой буквы, но ничего не поделаешь: он сам однажды, возможно, даже бессознательно назвал себя в автобиографическом стихотворении с маленькой буквы: <…> Ох, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак!» Имеется в виду Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938). Цитируется его стихотворение «Куда как страшно нам с тобой…», обращенное к жене поэта. Отношение Мандельштама к Катаеву было двойственным. Согласно воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, «О. М. хорошо относился к Катаеву. “В нем есть настоящий бандитский шик”, — говорил он» (Мандельштам Н.Я. Воспоминания // Мандельштам Н.Я. Собр. соч.: в 2 т. Т. 1. Екатеринбург, 2017. С. 370). Ср. в конспекте, который Н. А. Подорольский вел на вечере Катаева 14.03.1972 г.: «С Мандельштамом дружили» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). Заслуживает быть упомянутым то обстоятельство, что в 1930‑е гг. Катаев помогал Мандельштаму и его жене материально. Свидетельство В. В. Шкловской-Корди: «Осип Эмильевич говорил Катаеву: “Почему ты так… Назначь мне сто рублей в месяц. Тебе это ничего не стоит. Но регулярно. Чтобы мне не просить каждый раз”» (Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М., 2002. С. 108). В письме-доносе Н. И. Ежову от 16 марта 1938 г. генеральный секретарь СП СССР В. П. Ставский сообщал: «Его <Мандельштама. — Коммент.> поддерживают, собирают для него деньги, делают из него “страдальца” — гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали Валентин Катаев, И. Прут и другие литераторы, выступали остро» (Цит. по: Нерлер П.М. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М., 2010. С. 93). См. также протокол допроса О. Мандельштама от 17 мая 1938 г. — поэт говорил о том, что читал свои стихи на квартире у Катаева и что Катаев оказывал ему «материальную поддержку» (Там же. С. 102). Появление в АМВ прозвища Мандельштама вслед за прозвищем Маяковского было «предсказано» в «Траве забвенья», где описана встреча этих двух поэтов в бывшем магазине Елисеева на Тверской: «Однажды в этом магазине, собираясь в гости к знакомым, Маяковский покупал вино, закуски и сласти. <…> Именно в этот момент в магазин вошел Осип Мандельштам — маленький, но в очень большой шубе с чужого плеча до пят — и с ним его жена Надюша с хозяйственной сумкой. Они быстро купили бутылку “каберне” и четыреста граммов сочной ветчины самого высшего сорта. Маяковский и Мандельштам одновременно увидели друг друга и молча поздоровались». Мандельштам, по словам Катаева, «был в этот момент деревянным щелкунчиком с большим закрытым ртом, готовым раскрыться как бы на шарнирах и раздавить Маяковского, как орех. Сухо обменявшись рукопожатием, они молчаливо разошлись. Маяковский довольно долго еще смотрел вслед гордо удалявшемуся Мандельштаму, но вдруг… протянул руку, как на эстраде, и голосом, полным восхищения, даже гордости, произнес на весь магазин из Мандельштама: — “Россия, Лета, Лорелея”» (Катаев В.П. Трава забвенья // Катаев В.П. Трава забвенья. М.: Вагриус, 2000. С. 359–360).

3. С. 20. Ю.О. я уже назвал ключиком. Ведь буква Ю — это, в конце концов, и есть нечто вроде ключика. А остальные прописные О иллюминаторов были заглавные буквы имен его матери и жены. «Ключик» в АМВ — Юрий Карлович Олеша (1899–1960), ближайший друг-соперник юности и молодости Катаева. «— Можно свистеть вальс и не только на двенадцати косточках. Я умею свистеть и ключиком… — Ключиком? Как? Покажи. У меня есть чудный ключик…» (Олеша Ю.К. Три толстяка // Олеша Ю.К. Избранные сочинения. М., 1956. С. 212). Ср. также в мемуарах Л. Славина о Ю. Олеше (напечатанных в сборнике, который Катаев, без сомнения, штудировал и где его воспоминания симптоматично отсутствуют): «Как уловить его музыкальный ключ <курсив наш. — Коммент.>, весь этот контрапункт ума, изящного лукавства, завораживающего полета мысли?» (Славин Л.И. // Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975. С. 11). Стилистика прозы Олеши кардинально повлияла на поэтику позднего Катаева. Ср. с мнением В. Б. Шкловского о Катаеве: «Он попал под влияние Олеши и никогда не мог от него освободиться» (Чудаков А.П. Спрашиваю Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6. С. 96) и со свидетельством Б. Е. Галанова: «…мне доводилось слышать от Валентина Петровича, что своей новой “прозой” он во многом обязан Олеше» (Галанов Б.Е. В. Катаев. Размышления о мастере и диалоги с ним. М., 1989. С. 210–211). Ср. также в конспекте, который вел Н. А. Подорольский на вечере Катаева 14 марта 1972 г.: «Влиял Олеша. Завидовал ему “зеленой завистью”» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). По воспоминаниям Е. А. Попова, на встрече с молодыми литераторами в 1977 г. Катаев назвал Олешу «лучшим писателем XX века», «величие которого состоит в том, что он, вместе с Катаевым, изобрел “ассоциативную прозу”» (Попов Е.А. Подлинная история «Зеленых музыкантов». М., 1999. С. 270). Об отношении Олеши к писательскому дару Катаева см., например, в мемуарах В. Ф. Огнева: «Помню <…>, что Юрий Карлович говорил о Катаеве, приводил его блистательные сравнения» (Огнев В.Ф. Амнистия таланту. Блики памяти. М., 2001. С. 263). О взаимоотношениях Катаева и Олеши в конце 1920-х гг. см., например, в мемуарах П. Маркова: «Оба они в это время продолжали серьезную в самом существе дружбу, завязавшуюся еще в Одессе, но одновременно хранили в себе нечто заговорщицкое, существовавшее лишь между ними, окрашенное иронией, которой у них было не занимать стать. При всей их дружбе они не только не походили друг на друга, но во многом были прямо противоположны, хотя бы по характеру юмора» (Марков П. // Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975. С. 106). «В последние годы отношения между Валентином Петровичем и Юрием Карловичем были, мягко говоря, прохладными» (Хелемский Я.А. Пан Малярж // Вопросы литературы. 2001. Май–июнь. С. 290), причем в этом, как правило, винят исключительно Катаева, меж тем как Олеша якобы «не то что камня, самой крохотной песчинки» никогда не кинул «в друга своей юности» (Сарнов Б.М. Величие и падение «мовизма» // Октябрь. 1995. № 3. С. 188). Это не вполне соответствует действительности, как, впрочем, и суждение знакомца обоих писателей Л. И. Гинцберга: «Никакой вины Катаева в том, что он преуспел больше Олеши, нет; просто он работал более целеустремленно (и меньше пил)» (Независимая газета. 2001. 3 марта. С. 8). Так или иначе, но 2 декабря 1955 г. Олеша писал своей матери о Катаеве: «Я с ним поссорился лет семь тому назад, и с тех пор мы так и не сошлись. Иногда я грущу по этому поводу, иногда, наоборот, считаю, что Катаев плохой человек и любить его не надо. Тем не менее с ним связана заря жизни, мы вместе начинали» (Цит. по: Гудкова В.В. Примечания // Олеша Ю.К. Книга прощания. М., 2001. С. 463). Ср. в воспоминаниях И. Кичановой-Лившиц о М. Зощенко: «…для меня навсегда останется загадкой, почему <…> Ю. К. Олеша был почти до робос­ти предан Катаеву» (Кичанова-Лившиц И. // Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995. С. 445). И далее: «М. М. <Зощенко. — Коммент.> очень огорчало то обстоятельство, что Катаев отвернулся от Олеши, и он хотел их примирить. Катаев обижал, был резок с Олешей. М. М. рассказал <…>, как он шел с Олешей по улице и встретил Катаева. Он взял Олешу за руку и не дал ему сразу уйти. Но примирение не состоялось — Катаев резко свернул в сторону и пошел прочь» (Там же. С. 445), а также в неопубликованных мемуарах И. Боярского: «В наших беседах <с Олешей. — Коммент.> я почувствовал, что между Юрием Карловичем и Валентином Петровичем Катаевым была старая, неуловимая для постороннего глаза вражда. Юрий Карлович очень часто порицал Катаева за его неуважительное отношение к себе, за присущие ему черты характера — скупость, высокомерие» (Боярский И.Я. Литературные коллажи). В мемуарах Инны Гофф, в свою очередь, приведена такая реплика Катаева об авторе «Трех толстяков» и молодых писателях 1930-х гг.: «Олеша окружал себя шпаной, ему нравилось почитание… Он был как подсадная утка — потом их сажали» (Гофф И.А. На белом фоне. Рассказы. Воспоминания. М., 1993. С. 18). Тем не менее, отвечая в 1983 г. на вопрос интервьюера «Кто был самым близким вашим другом?», Катаев назвал фамилию Олеши (Известия. 1983. 8 октября. С. 3). А о талантливости Олеши в АМВ сказано недвусмысленно: «Он был во всем гениален…» (с. 97).

4. С. 20–21. …некогда, давным-давно, еще до первой мировой войны, до моего знакомства с ключиком, птицелов стоял на сцене дачного театра. <…> Я тоже участвовал в “вечере молодых поэтов” … и так же, как и птицелов, скрывал, что я гимназист. История знакомства Катаева с Эдуардом Багрицким подробно описана Катаевым в мемуарном очерке «Встреча». Э. Г. Багрицкий (настоящая фамилия Дзюбин, 1895–1934) был одним из ближайших друзей Катаева одесского периода. Э. Багрицкий знал и ценил стихи Катаева. Над своим программным стихотворением «Птицелов» Багрицкий работал с 1918 по 1926 г.

5. С. 24. …я вспомнил давнее-предавнее время и наше путешествие с папой и маленьким моим братом, братиком, на пароходе из Одессы в Неаполь с заходом в разные порты. Речь о брате Катаева Евгении Петровиче Катаеве (литературный псевдоним Петров, 1902–1942), о взаимоотношениях которого с Катаевым жена автора АМВ, Эстер Катаева, вспоминала: «Когда Валя откуда-нибудь приезжал, первое, что он делал, это звонил Женьке» (Гусев Д. Несвятой Валентин. Катаев нахамил Сталину и остался жив // Мос­ковский комсомолец. 2002. 18 февраля. С. 5.). Выразительную деталь давнего итальянского путешествия семьи Катаевых, касающуюся будущего Евгения Петрова, находим в романе Катаева «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона», где рассказывается, что «в Милане возле знаменитого собора его сбил велосипедист, и он чуть не попал под машину» (Катаев В.П. Собр. соч.: в 10 т. Т. 8. М., 1985. С. 82–83).

6. С. 30. Раз уж я заговорил о птицелове, то не могу не вспомнить тот день, когда я познакомил его с королевичем. Москва. Двадцатые годы. Тверская. «Королевич» в АМВ — Сергей Александрович Есенин (1895–1925).

7. С. 30. Кажется, они — птицелов и королевич — понравились друг другу. О восприятии Есениным поэзии Багрицкого см. в мемуарах В. Б. Шкловского: «Это было на углу Тверской и Леонтьевского переулка. Сюда нас привел с улицы Есенин. Есенин был с молодым, похожим на него, белокурым человеком <Багрицким. — Коммент.>. Тот был повыше Есенина и с таким же, как будто уже налитым водою, бледным лицом. Багрицкий читал „Стихи о соловье и поэте“ <…> Есенин не слушал, не принимал» (Эдуард Багрицкий. Альманах. М., 1936. С. 295).

8. С. 30. Разговорившись, мы подошли к памятнику Пушкину и уселись на бронзовые цепи, низко окружавшие памятник, который в то время еще стоял на своем законном месте, в голове Тверского бульвара, лицом к необыкновенно изящному Страстному монастырю… Памятник А. С. Пушкину был открыт в начале Тверского бульвара в 1880 г. (скульптор А. М. Опекушин, архитектор И. С. Богомолов). На том месте, где сейчас находится Пушкинская площадь, в 1646 г. была построена церковь Страстной иконы Божией Матери (в церкви находилась икона Богородицы, на которой были изображены орудия страстей, которыми причиняли мучения Христу). В 1654 г. был основан Страстной монастырь. В 1937 г. он был снесен, а площадь переименована из Страстной в Пушкинскую в связи со 100-летием со дня гибели поэта. В 1950 г. здесь было закончено устройство сквера, и на площади был установлен перенесенный с Тверского бульвара памятник Пушкину.

9. С. 31. Желая поднять птицелова в глазах знаменитого королевича, я сказал, что птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что может, не отрывая карандаша от бумаги, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему. Королевич заинтересовался и предложил птицелову тут же, не сходя с места, написать сонет на тему «Пушкин». Сохранились автографы экспромтов Катаева и Есенина с комментариями автора АМВ, датировавшего этот эпизод ранней осенью 1925 г.: «По условиям “конкурса” на тему Пушкин (под памятником которого мы сидели) <надо было написать> каждый из нас должен был написать по сонету. Я, как весьма натренированный в этой форме, быстро накатал “сонет”. Есенин же долго слюнил карандаш, потел, сонета у него не вышло, и он написал вышеприведенные стишки» (курсивом в ломаных скобках отмечены зачеркнутые Катаевым слова. РГАЛИ. Ф. 3100. Оп. 1. Ед. хр. 250. Л. 6.) Далее Катаев приводит стихи Есенина: «Не уходи <,> побудь со мной <,> / Ведь жизнь моя / как ночь темна. / Пил я водку <,> пил я виски <,> / Только жаль <,> без Вас, Быстрицкий <!> / Нам не нужно адов <,> раев <,> / Только б Валя жил Катаев <.> / Потому нам близок Саша <,> / Что судьба его <,> как наша» (Там же. Л. 7.) Под стихотворением Катаев сделал примечание: «Есенин допустил явную описку, написав “Быстрицкий” вместо “Багрицкий”, т. к. стихи сочинялись на конкурс со мной и Багрицким, с которым я только что познакомил Есенина. В<.> Катаев» (Там же). Сонет Багрицкого не запомнился Катаеву, вероятно, потому, что он «сказал свой сонет наизусть» (Там же).

10. С. 32. Теперь на том месте, где все это происходило, — пустота. С этим мне трудно примириться. Да и улица Горького в памяти навсегда осталась Тверской из “Евгения Онегина”. “…вот уж по Тверской возок несется сквозь ухабы, мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри, бухарцы, сани, огороды, купцы, лачужки, мужики, бульвары, башни, казаки, аптеки, магазины моды, балконы, львы на воротах и стаи галок на крестах…” Катаев цитирует строки из седьмой главы романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин». «Львы на воротах» — считается, что имеются в виду львы на воротах ограды Английского клуба (ныне Государственный центральный музей современной истории России — ул. Тверская, 21). Английский аристократический клуб был основан в царствование Екатерины II. В 1831 г. клуб расположился в доме Разумовских на Тверской, здесь он находился до 1917 года.

11. С. 33. Москва пушкинская превращалась в Москву Командора. “Проезжие прохожих реже. Еще храпит Москва деляг, Тверскую жрет, Тверскую режет сорокасильный кадилляк”. Приводятся строки из стихотворения Маяковского «Москва — Кенигсберг» (1923). Характерно, что строки Маяковского приобретают здесь отчетливо «блоковское» звучание (все те же «Шаги Командора»).

12. С. 33. Два многоэтажных обгоревших дома с зияющими окнами на углу Тверского бульвара и Большой Никитской, сохранившаяся аптека, куда носили раненых, несколько погнутых трамвайных столбов, пробитых пулями, поцарапанные осколками снарядов стены бывшего Александровского военного училища — здание Реввоенсовета республики, две шестидюймовки во дворе Музея Революции, бывшего Английского клуба, еще так недавно обстреливавшие с Воробьевых гор Кремль, где засели юнкера. В конце октября — начале ноября 1917 г. в Москве проходили ожесточенные бои между красногвардейцами и верными Временному правительству формированиями. 28 октября юнкерам удалось взять Кремль (до этого там находились красногвардейцы). С 1 ноября в Кремле действовал штаб сопротивления большевикам — Комитет общественной безопасности. Красногвардейцы обстреливали Кремль из артиллерийских орудий из Китай-города, с Крымского моста, Швивой горки и Воробьевых гор. Подавляя сопротивление юнкеров, большевистские отряды двигались с рабочих окраин к центру Москвы. Упорное противодействие красногвардейцы встретили в ряде мест города, в частности у Никитских ворот. Свидетелем боя за это место Москвы стал К. Г. Паустовский, который жил тогда в доме, стоявшем на месте незастроенной площадки перед нынешним зданием ИТАР-ТАСС. Там, где позднее, в 1923 г., был открыт памятник К. А. Тимирязеву, находился дом Гагарина. Во время боев он был подвергнут артиллерийскому обстрелу, отчего загорелся. Горел и дом Ярославской мануфактуры (Тверской бульвар, 46). Пострадал дом Колокольцева; тяжелые бои шли за здание кинотеатра «Унион» (Большая Никитская, 23, — позднее здесь был Кинотеатр повторного фильма, а ныне — Театр у Никитских ворот) и дом Соколова — на его месте теперь стоит здание ИТАР-ТАСС. Какую в точности аптеку имеет в виду Катаев, неясно. Аптека в этом месте города была не одна. В частности, аптека и склад медикаментов находились в упомянутом доме Гагарина в торце Тверского бульвара, но эта аптека не сохранилась. Существует картина Э. Лисснера, запечатлевшая бой у Никитских ворот, причем автор не забыл изобразить и вывеску аптеки. Александровское военное училище находилось на Знаменке, в доме, выстроенном для Апраксиных в конце XVIII века. Юнкера училища приняли активное участие в борьбе с отрядами Красной гвардии и сдались только 3 ноября 1917 г., в последний день боев (3 ноября революционеры заняли Кремль). После Октября 1917 г. в бывшем Александровском училище расположился Реввоенсовет. В 1944–1946 гг. здание было радикально перестроено М. В. Посохиным и А. А. Мндоянцем. Ныне принадлежит Министерству обороны РФ. Музей Революции — в настоящее время Государственный центральный музей современной истории России.

13. С. 34. Командор был… прирожденным пешеходом, хотя у него у первого из нас появился автомобиль — вывезенный из Парижа “рено”, но он им не пользовался. На “рено” разъезжала по Москве та, которой он посвятил потом свои поэмы. А он ходил пешком, на голову выше всех прохожих, изредка останавливаясь среди толпы, для того чтобы записать в маленькую книжку только что придуманную рифму или строчку. Речь идет о Лиле Юрьевне Брик (1891–1978), главном адресате любовной лирики В. Маяковского. 10 ноября 1928 г. в ответ на многократные просьбы о покупке автомобиля поэт сообщал ей из Парижа в Москву: «Покупаю рено. Красавец серой масти 6 сил 4 цилиндра кондуит интерьер. Двенадцатого декабря поедет в Москву» (Янгфельдт Б. Любовь это сердце всего. В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик. Переписка. 1915–1930. М., 1991. С. 179). О манере сочинять стихи на ходу писал сам Маяковский. Возможно, Катаев отсылает читателя к его стихам: «Подымает площадь шум, / экипажи движутся, / я хожу, / стишки пишу / в записную книжицу. / Мчат / авто / по улице, / а не свалят наземь. / Понимают / умницы: / человек — / в экстазе» («Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви», 1928). См. также, например, у Р. Я. Райт-Ковалевой: «…он часто с утра уходил в лес с записной книжкой и работал, бормоча на ходу, расхаживая взад и вперед по какой-нибудь одной полянке или дорожке, как по своей комнате» (Райт-Ковалева Р.Я. «Только воспоминания» // В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963. С. 274). Ср. также в известной статье самого Маяковского «Как делать стихи».

14. С. 34. Город начал заново отстраиваться с пригородов, с подмосковных бревенчатых деревенек, с пустырей, со свалок <…> До поры до времени старую Москву, ее центральную часть не трогали. Уже в 1918 г. Моссовет начал разработку плана «Новой Москвы». Руководить этой работой были поставлены А. В. Щусев и И. В. Жолтовский. Но до воплощения планов в жизнь тогда было далеко. Новым этапом в проектировании переустройства города стал план, представленный А. Щусевым в 1923 г. Он предусматривал реконструкцию города в сочетании с сохранением его традиционного облика и историко-архитектурного наследия. Однако, несмотря на протесты общественности, уже в 1920-е гг. разрушено было немало. Первый снос церковного здания — уничтожение часовни Александра Невского у Охотного ряда — состоялся в 1922 г.; в 1924 г. была снесена церковь Введения Богородицы во Храм на Лубянке. Начало было положено. В 1931 г. было принято решение о разработке Генерального плана реконструкции Москвы; в 1935 г. он был принят (руководитель проекта — главный архитектор Москвы В. Н. Семенов). Хотя план сформулировал целый ряд вполне правильных направлений развития города, он узаконил и нигилистический подход к городскому наследию. Выполнение этого плана привело к ликвидации многочисленных памятников московской старины и существенному искажению городского лица.

15. С. 34. Преображение Тверской не слишком задевало мои чувства, хотя я часто и грустил по онегинской Тверской, по ее призраку. Тверская улица (с 1932 по 1990 г. — ул. Горького) в советское время подверглась радикальной реконструкции. Масштабные изменения постигли улицу во второй половине 1930-х гг. Она была расширена в два-три раза, некоторые старые дома передвинуты, многие снесены и перестроены.

16. С. 34–35. Я почти неощутимо пережил эпоху новых мостов через Москву-реку… Большинство современных мостов в центральной части города было выстроено после принятия Генерального плана реконструкции Москвы, в 1936–1939 гг.: Большой Краснохолмский, Большой и Малый Устьинские, Большой Москворецкий, Большой Каменный, Крымский; Новоспасский мост был реконструирован.

17. С. 35. …и передвижение громадных старых домов с одного места на другое, эпоху строительства первых линий метрополитена… Московский метрополитен вступил в действие в мае 1935 г. Строительство метро началось тремя годами ранее, весной 1932 г. Строительством руководил Л. М. Каганович, чье имя метрополитен носил с 1935 по 1955 г. Первая линия московского метро — от «Сокольников» до «Парка культуры». 20 мая 1937 г. началось движение от «Смоленской» до «Киевской». В марте 1938 г. поезда пошли от «Площади Революции» до «Курской». В том же году вошла в строй линия «Площадь Свердлова» (ныне «Театральная») — «Сокол».

18. С. 35. …исчезновение храма Христа Спасителя <…> …Но на месте плавательного бассейна я до сих пор вижу призрак храма Христа Спасителя, на ступенях которого перед бронзовой дверью сижу я, обняв за плечи синеглазку… Строительство храма Христа Спасителя было задумано в 1812 г. Он должен был стать зримым свидетельством помощи Провидения в борьбе с нашествием Наполеона и памятником всем погибшим в Отечественной войне. В 1817 г. был утвержден проект А. Л. Витберга, предусматривавший возведение храма на Воробьевых горах. В силу ряда причин проект не был реализован. В 1827 г. Николай I выбрал другое место. В 1831 г. К. А. Тон создал новый проект храма в «русско-византийском» стиле. Строительство было начато в 1839 г., а в 1883 г. храм был освящен. 5 декабря 1931 г. он был взорван. На освободившемся месте предполагалось возвести грандиозный Дворец Советов. Строительство было прервано началом Отечественной войны 1941–1945 гг. Позднее котлован использовали для сооружения бассейна «Москва» (вступил в действие в 1960 г.; архитектор Д. Н. Чечулин). В настоящее время на месте ликвидированного бассейна находится восстановленный храм Христа Спасителя. «Синеглазка» — сестра М. А. Булгакова Е. А. Булгакова (о ней см. ниже).

19. С. 35. Незримая всевластная рука переставляла памятники, как шахматные фигуры, а иные из них вовсе сбрасывала с доски. Она переставила памятник Гоголю… Один из памятников, которые переставили, — памятник Ф. М. Достоевскому работы С. Д. Меркурова. Он с 1918 по 1936 г. стоял на Цветном бульваре, а затем был перемещен во двор бывшей Мариинской больницы, с которой связано детство писателя (ул. Достоевского, 4). Памятник Н.В. Гоголю работы Н.А. Андреева был открыт на Арбатской площади в торце Пречистенского бульвара в 1909 г., к 100-летию со дня рождения писателя. В 1952 г., когда исполнялось 100 лет со дня смерти Гоголя, андреевский памятник, не соответствовавший, очевидно, казенному оптимизму, был отправлен в Донской монастырь — туда, где уже находились некоторые уцелевшие барельефы уничтоженного храма Христа Спасителя. На месте убранного памятника появился новый, работы Н.В. Томского, с характерной надписью: «От правительства Советского Союза». В 1959 г. андреевский памятник установили у дома, где Гоголь прожил последние годы жизни, сжег рукописи второго тома «Мертвых душ» и умер. В гоголевское время дом на Никитском бульваре принадлежал знакомому писателя, графу А. П. Толстому.

20. С. 35–36. Когда я приехал впервые в Москву, улица Кирова была еще Мясницкой … Сани ныряли с ухаба на ухаб, увозя меня … в метель, в только что зажегшиеся страусовые яйца голубоватых электрических фонарей на Лубянской площади, посередине которой возвышался засыпанный снегом итальянский фонтан. <…> Впоследствии Мясницкую переименовали в улицу Первого мая, потом как-то незаметно в шуме нэпа она опять стала Мясницкой и оставалась ею до тех пор, пока не получила окончательное название — улица Кирова. В 1918 г. Мясницкую переименовали в Первомайскую. См. стихотворение Б. Пастернака «Бабочка-буря» (1923): «Бывалый гул былой Мясницкой…» Но новое название в сознании москвичей не закрепилось. Об этом иронически рассказано в повести Катаева «Растратчики»: «Собственно говоря, уже довольно давно в природе никакой Мясницкой улицы не существует. Имеется улица Первого мая. Но у кого же повернется язык в середине ноября, в тот утренний тусклый час, когда мелкий московский дождь нудно и деятельно поливает прохожих, когда невероятно длинные прутья неизвестного назначения, гремящие на ломовике, норовят на повороте въехать вам в самую морду своими острыми концами, когда ваш путь вдруг преграждает вывалившийся из технической конторы поперек тротуара фрезерный станок или динамо, когда кованая оглобля битюга бьет вас в плечо и крутая волна грязи из-под автомобильного колеса окатывает и без того забрызганные полы пальто, когда стеклянные доски трестов оглушают зловещим золотом букв, когда мельничные жернова, соломорезки, пилы и шестерни готовы каждую минуту тронуться с места и, проломив сумрачное стекло витрины, выброситься на вас и превратить в кашу, когда на каждом углу воняет из лопнувшей трубы светильным газом, когда зеленые лампы целый день горят над столами конторщиков, — у кого же тогда повернется язык назвать эту улицу каким‑нибудь другим именем? Нет, Мясницкой эта улица была, Мясницкой и останется. Видно, ей на роду написано быть Мясницкой, и другое, хотя бы и самое замечательно лучезарное название к ней вряд ли пристанет» (Катаев В.П. Собр. соч.: в 10 т. Т. 2. М., 1983. С. 7–8). В 1934 г. по Мясницкой от Ленинградского вокзала к центру Москвы проследовал траурный кортеж с привезенным в Москву гробом убитого С. М. Кирова. Это событие послужило причиной переименования улицы: 14 декабря 1934 г. бывшая Мясницкая стала улицей Кирова. А с 1990 г. улица снова называется Мясницкой. Ныряющие в ухабах сани — аллюзия на строку из стихотворения О. Мандельштама «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916): «Ныряли сани в черные ухабы…» В 1781 г., в царствование Екатерины II, было начато строительство первого московского водопровода, по которому родниковая вода из обильного ключами села Мытищи должна была прийти в Первопрестольную. В цент­ре города были сооружены водоразборные фонтаны, которые спроектировал И. П. Витали. Один из них находился на Лубянской площади (установлен в 1835 г., не сохранился). На соседней Театральной площади и сейчас можно видеть другой, сохранившийся фонтан работы Витали — «Играющие амуры» (1835).

21. С. 37. Он исчез, этот Водопьяный переулок. <…> Исчезла библиотека имени Тургенева. <…> Не существует дома, где проходила большая часть жизни Командора… Тургеневская читальня (читальня имени И. С. Тургенева) была открыта в 1885 г. по инициативе В. А. Морозовой, финансировавшей устройство одной из первых в городе бесплатных и общедоступных библиотек. Здание постройки Д. Н. Чичагова находилось в конце Сретенского бульвара у Мясницких ворот. В этом же месте города проходили Водопьяный и Тургеневский переулки. Водопьяный шел от Мясницкой к Уланскому переулку. В 1972 г. Тургеневская читальня была снесена; в 1970-е гг. были ликвидированы и все остальные постройки в этой части города. С сентября 1920 г. Л. Ю. Брик, ее муж литератор Осип Максимович Брик (1888–1945) и В. В. Маяковский проживали в Москве по адресу: Водопьяный переулок, д. 3, кв. 4 (они «уплотнили» семью бывшего владельца квартиры, юриста Н. Гринберга, заняв три из восьми комнат).

22. С. 37. …в той странной нигилистической семье, где он был третий… Открещиваясь от подобных намеков, Л. Ю. Брик разъясняла: «Только в 1918 году я могла с уверенностью сказать О. М. <Брику. — Коммент.> о нашей любви <с Маяковским. — Коммент.>. С 1915 года мои отношения с О. М. перешли в чисто дружеские, и эта любовь не могла омрачить ни мою с ним дружбу, ни дружбу Маяковского и Брика. <…> Мы с Осей больше никогда не были близки физически, так что все сплетни о “треугольнике”, “любви втроем” и т. п. — совершенно не похоже на то, что было» (Цит. по: Янгфельдт Б. Любовь это сердце всего. В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик. Переписка. 1915–1930. М., 1991. С. 21).

23. С. 37. …и где помещался штаб лефов, гонявших чаи с вареньем и пирожными, покупавшимися отнюдь не в Моссельпроме, который они рекламировали, а у частников — известных еще с дореволюционного времени кондитеров Бартельса с Чистых прудов и Дюваля с Покровки, угол Машкова переулка. В самой просторной комнате из тех трех, которые занимали Брики и Маяковский, — в комнате Лили — стоял стол с самоваром, десять стульев, находились телефон и рояль. За ширмой — кровать. Ср. в мемуарах П. В. Незнамова: «На столе стоял большой самовар, все пили чай. Время от времени появлялась Аннушка — пожилая домработница. Все съедобное, что было в квартире, находилось на столе» (Незнамов П.В. Маяковский в двадцатых годах // В. Маяковский в воспоминаниях современников. М., 1963. С. 361). Домработница Аннушка откармливала в бывшей комнате прислуги за кухней поросенка. В 1921 г. его съели. Журнал «Леф» издавался в 1923–1925 гг. В его редколлегию входили: В. В. Маяковский (отв. редактор), Б. И. Арватов, Н. Н. Асеев, О. М. Брик, Б. А. Кушнер, С. М. Третьяков, Н. Ф. Чужак. О кондитерской Бартельса — см. примечание 102. Кондитерская Дюваля располагалась в д. 35 по ул. Покровка, на углу с Машковым переулком (ныне — ул. Чаплыгина)…

 
mecidiyeköy escort