restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

«Центр света художественного»

«Центр света художественного»

Е. Д. Поленова. Художники на рисовальном вечере у В. Д. Поленова. 1889 год


Так выглядел главный дом усадьбы, когда его приобрел А. В. Бари. 1902 год. Архив семьи Бари

Полвека из жизни одной московской усадьбы.

В Москве на углу Кривоколенного и Архангельского переулков по соседству с великолепной Меншиковой башней — храмом Архангела Гавриила — стоит дом, с виду не примечательный ничем, кроме кованой решетки балкона в стиле модерн. Когда-то двухэтажный, он был настолько добротен и крепок, что в 1940-х годах оказалось возможным надстроить его еще тремя этажами. На фасаде в 2004 году установили памятную доску, извещающую о том, что это памятник истории и культуры «жилой дом Фроловых — А. В. Бари», возведенный в XIX–XX веках архитектором Ф. Ф. Воскресенским, и что «здесь в 1918–1934 годах жил и работал инженер Владимир Григорьевич Шухов».

Последний факт, безусловно, интересен и важен, но им далеко не исчерпывается выдающаяся роль дома в культурной жизни Москвы. Кто только не бывал в нем! В. М. и А. М. Васнецовы, В. А. Серов, К. А. Коровин, В. И. Суриков, Н. Н. Ге, И. И. Левитан, К. С. Мельников, С. А. Чаплыгин, Б. Л. Пастернак… Список блестящих имен можно продолжать и продолжать. А сколько создано в этих стенах! Впрочем, в нашем случае правильнее было бы говорить не об отдельном здании, а об известной с конца XVII столетия усадьбе, на территории которой в разное время появились упомянутый выше угловой дом № 11/13, строение 1, а также стоящий в Кривоколенном переулке двухэтажный флигель (ныне — строение 4).

История углового дома началась в 1836 году, когда статская советница Прасковья Алексеевна Крюкова изменила планировку усадьбы, возведя на месте находившегося здесь ранее огорода двухэтажный ампирный особняк — именно он и составляет основу ныне существующего здания. Флигель, тоже двухэтажный, как он выглядел в 1843 году, запечатлен на картине «Кривоколенный переулок» художника К. П. Бодри. В 1869-м флигель был перестроен и приобрел тот вид, который в целом сохранился до наших дней. В глубине участка имелись еще две постройки, оставшиеся от прежних владельцев усадьбы.

В 1884 году усадьбу приобрела Софья Маркиановна (Маврикиевна) Фролова, супруга купца второй гильдии Павла Алексеевича Фролова — среднего сына основателя семейного дела Алексея Федоровича Фролова, о котором справочная книга Московской купеческой управы сообщает следующее: в 1880-х — середине 1890-х годов он проживал «в Яузской части, в приходе церкви св. Иоанна Предтечи на Покровке в собственном доме под № 177», имел «серебряное заведение там же и дома: Рогожской части участок под № 83 и Басманной части участок под № 85»1. 13 сентября 1890 года был учрежден торговый дом «А. Ф. Фролов с сыновьями», специализировавшийся на изготовлении и продаже изделий из золота и серебра. Размещалось предприятие в доме Фроловых на Покровке; совладельцами наряду с отцом являлись Павел Алексеевич и его братья Петр и Сергей.

Главный дом приобретенной усадьбы в Кривоколенном переулке С. М. Фролова предназначала для сдачи внаем, но прежде решила его перестроить, для чего пригласила выпускника Московского училища живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ) архитектора Флегонта Флегонтовича Воскресенского. В 1885 году проект был представлен в городскую управу, выдавшую 12 декабря разрешение на производство работ.

«Зимнее Абрамцево»

Осенью 1888 года дом снял Василий Дмитриевич Поленов. Выбор художника обуславливался прежде всего близостью владения Фроловых к МУЖВЗ, где он преподавал с 1882 года и где жена его Наталья Васильевна Якунчикова тогда обучалась. «Поленов так заинтересовал школу и внес свежую струю в нее, как весной открывают окно душного помещения»2, — писал К. А. Коровин, часто посещавший Василия Дмитриевича.

«У Поленова в большой комнате-мастерской было особенно нарядно. Висели старые восточные материи, какие-то особенные кувшины, оружие, костюмы. Все это он привез с Востока. Это все было так непохоже на нашу бедность»3. В те времена «думать о настоящей большой мастерской “при квартире” или хотя бы где-либо рядом с квартирой нельзя было. По всей Москве мастерские — и то только отдельно от квартир — были у И. Остроухова (на Волхонке) и у К. Коровина (в Бутырках), а о мастерской при самой квартире — как у В. Д. Поленова — и мечтать не приходилось»4.

Атмосфера в доме Поленовых царила исключительно творческая. Вместе с Василием Дмитриевичем, Натальей Васильевной и их детьми, двухлетним Митей и годовалой Катей, в Кривоколенный переулок переехали мать живописца Мария Алексеевна — портретистка и детская писательница — и его младшая сестра Елена Дмитриевна — талантливая художница, стремившаяся, как она признавалась в одном из писем, «подхватить еще живущее народное творчество и дать ему возможность развернуться»5, найти воплощение в предметах декоративно-прикладного искусства, создаваемых в абрамцевской мастерской (см. ниже).

Еще на прежней квартире, в доме графа П. И. Толстого в Самарском переулке6, В. Д. и Е. Д. Поленовы начали устраивать еженедельные рисовальные вечера. Особняк Фроловой оказался достаточно просторен для того, чтобы эти вечера могли продолжаться в нем, привлекая все новых и новых участников. Здесь бывали все члены абрамцевского кружка — как именитые художники, коллеги и друзья Василия Дмитриевича, так и его молодые ученики. «Много говорили об искусстве, спорили, обменивались взглядами и мнениями, и обыкновенно далеко за полночь затягивались эти интересные, исключительно художественные беседы. Елена Дмитриевна с ее горячей любовью к искусству, с ее тонким оригинальным умом стала душой этих собраний»7.

Вскоре после переезда в Кривоколенный «рисовальные» четверги сменились «керамическими», приведшими к созданию в 1890 году знаменитой гончарной мастерской в Абрамцеве. 20 ноября 1888 года Е. Д. Поленова сообщала своей родственнице и единомышленнице Елизавете Григорьевне Мамонтовой8: «На прошлой неделе у нас состоялся первый керамический четверг. Собралось много народа. <…> Нас было за чаем четырнадцать человек. Но работали только пятеро. Я не могла работать, потому что пришлось показывать приемы. Семеныч (И. С. Остроухов. — Е.Ш.) взял на себя хлопоты по обжигу. <…> Словом, зима эта принимает характер исключительно художественный».

Вскоре в Кривоколенном появился новый участник четвергов — приехавший в Москву после женитьбы Леонид Осипович Пастернак. 24 ноября Елена Дмитриевна пишет Е. Г. Мамонтовой: «Кажется, очень симпатичный малый Пастернак, даром что смешная у него кличка. Для нашего художественного кружка это еще в том отношении находка, что не здешний, кроме того, очень образованный человек. Чувствуешь в нем университетское образование, а в живописи — мюнхенскую школу. Все это придает ему большую интересность и новое содержание». Сам же Леонид Осипович, в свою очередь, вспоминал:

«Группа молодых художников Москвы, имена которых тогда еще мало говорили и мало кому известны были, стала группироваться и собираться вокруг художника В. Д. Поленова и его сестры Елены Дмитриевны. <…> Елена Дмитриевна <…> с сердечным гостеприимством умела устраивать то рисовальные вечера, то совместные обсуждения текущих вопросов и нужд. <…> Богато одаренная, образованная, с многосторонними интересами и сильным художественным темпераментом, великодушная и отзывчивая, она сумела объединить вокруг себя нас, молодых художников. У нее был наш штаб, и все, что было истинным дыханием искусства, культивировалось ею.

Елена Дмитриевна, знавшая языки, получала заграничные новые художественные журналы, отражавшие новые творческие искания, движения, выявляющиеся всюду за границей, и все это читалось в нашем кружке. Из самых интересных и передовых был английский “Студио”, затем “Пан”, венский “Сецессион” и другие. Мы жадно слушали, смотрели художественные отчеты, репродукции с работ, экспонированных на выставках, и т. д. <…>

На рисовальные вечера приходили Архипов, Виноградов, Головин, С. Иванов, Серов, Левитан, Нестеров — иногда художница Шанкс, Остроухов и др. Позировал всегда кто-либо из товарищей. Как-то, помню, позировал Левитан в арабском тюрбане. <…> “Поленовский” кружок стал как бы этапом художественной жизни Москвы».

Именно здесь, в особняке Фроловых, Л. О. Пастернак познакомился с Николаем Николаевичем Ге. «Как-то я зашел к Поленовым и за вечерним чаем, кроме всей семьи их, застал незнакомого мне старика, очень живописного, с красивой головой; к моей превеликой радости, он оказался Николаем Николаевичем Ге. <…> Н. Н. Ге рассказывал интересно и с большим темпераментом. <…> Чувствовалось, что у этого художника было большое, значительное прошлое. В его лице поражали живые, умные и, несмотря на возраст, молодые горящие глаза. А каким оригинальным, большого ума человеком он был, каким образованным и начитанным, не говоря уже о том, что он был одним из крупнейших, не стареющих душой художников-передвижников!»

В это время Е. Д. Поленова, помимо прочего, создавала иллюстрации к русским народным сказкам, которые К. Ф. Юон назвал «чарующими документами о русских детях и о русской народной душе», отличавшимися «пушкинской простотой и живой образностью»9. О буднях и праздниках в доме Фроловых Елена Дмитриевна в 1888 году писала подруге по петербургской Школе поощрения художеств Прасковье Дмитриевне Антиповой.

11 декабря: «Мои занятия распадаются на дневные и вечерние. Днем я пишу картину маслом (речь идет о “Шарманщиках”. — Е.Ш.), хотела поставить на Периодическую [выставку]. <…> К утренним занятиям относятся и сказки, но их это время мало работаю, уж очень увлекаюсь картинкой. <…> К вечерним занятиям я отношу абрамцевское производство, которое, в добрый час сказать, идет превосходно. Из новых типов удались почти все и вмиг были распроданы, и получилось много заказов на них, только поспевай. Художественной частью производства я занимаюсь вечером, а административной в сумерки, а раз в неделю езжу в Абрамцево. Четверги у нас устроились керамические — бывает очень много молодежи. Сами они пожелали этого, и до сих пор еще дело идет с большим оживлением. <…> Друзья мои процветают, из нашего кружка трое на днях получили премию в Обществе любителей [художеств]: Коровин, Серов и Левитан».

18 декабря: «Сегодня был четверг. Керамикой бросили заниматься, а вместо художественного занятия золотили орехи для елки Мите и Кате. Наташа (Н. В. Поленова. — Е.Ш.) хочет на елку позвать Суриковяток — вряд ли у них будут веселые праздники (дочери В. И. Сурикова Ольга и Елена недавно потеряли мать. — Е.Ш.)».

26 декабря: «Встретили мы праздники весело. Была елка, на которой особенно весело было девочкам Суриковым, впрочем, и свои, Катя с Митькой, тоже очень наслаждались. Из больших детей, кроме В. Ив. Сурикова, был приглашен Всеволожский10. Получил в подарок картинку и книжку, которую нам же будет читать по вторникам. Радости его не было конца. Я тоже получила хорошие подарки: мольберт очень удобный, а то у меня совсем не было хорошего, и это мне даже работу тормозило, и потом мою любимую <…> Daudet “Trente ans de Paris”11. <…> Картинка моя (“Шарманщики”) страшно меня интересует, люблю ее очень, просто не запомню, чтобы свою художественную работу так любила, как ее теперь люблю».

Наконец картина была окончена, и Елена Дмитриевна по совету товарищей решила послать ее в Петербург на передвижную выставку. 4 февраля 1889 года она пишет: «Здесь в настоящее время между художниками идет ужасная горячка. Подходит время передвижной выставки. Приехал Нестеров, привез своего “Пустынника”. <…> Возвратились Савва Иванович (Мамонтов. — Е.Ш.) и Коровин». 11 февраля «совсем неожиданно приехал Антокольский. Говорил, как всегда, очень много и интересного много привез с собою и живого, расшевеливающего».

Вскоре как член жюри передвижных выставок В. Д. Поленов отправился в Петербург, а в Кривоколенном собиравшиеся вокруг его сестры молодые художники с волнением ждали результатов голосования по вопросу о том, чьи картины приняты на выставку. Чтобы скоротать время, все вместе (Елена Дмитриевна — «набирать русского духа для сказок», жанристы — «наблюдать типы») посещали грибной рынок у Китайгородской стены, балаганы Девичьего поля, Зоологический сад. Но вот получены долгожданные и радостные вести. 22 февраля Н. В. Поленова извещала мужа: «Вчера собрались у нас завтракать: Иванов, Архипов, Виноградов и Романов. <…> Никогда не приходилось так волноваться из-за передвижной выставки, а теперь пришлось быть в самом центре заинтересованной горячо молодежи. <…> Сейчас явился Костенька (Коровин. — Е.Ш.), прыгает, кувыркается, сегодня все москвичи будут спрыскивать». И два дня спустя: «Меня очень радует та роль, которая тебе сложилась среди этой молодежи. Ты и наш дом — для них центр света художественного, их тянет к нам, да, по-видимому, им это полезно».

А Елена Дмитриевна так описывает тогдашнюю атмосферу в доме: «Ужасно трудно передать словами все то, что испытывалось за эти дни. Такие были переходы от надежды к отчаянию, от отчаяния к радости. Потом начали приходить из Питера известия, которые тоже то радовали, то приводили в недоумение. <…> За это время общий страх и надежда очень нас сблизили с Ивановым, Хрусловым и Архиповым. Эти два и я, мы в первый раз дерзнули ставить на передвижную. <…> Какой славный народ эти художники, или, по крайней мере, некоторые из них».

Осенью 1889 года Поленовы ездили на парижскую Всемирную выставку, после чего Василий Дмитриевич остался на некоторое время в Париже, а Наталья Васильевна вернулась в Москву, откуда писала мужу: «Молодежь охает, что тебя нет, а молодежь наша художественная очень симпатична. <…> Мы теперь затеяли рисование по вечерам. Только строго рисование, как урок. Иванов и Архипов очень обрадовались. Сейчас просидели у нас вечер; славный народ. С ними можно жить — это свет. Четверги я совсем отменяю, чтобы не было праздного народа. Рисование мы назначаем в субботу и в воскресенье, все исключительно молодежь».

И в другом письме — от 6 ноября: «Вчера вечером было у нас первое рисовальное собрание! Очень приятно, потому что народ очень симпатичный. Были: Хруслов, Виноградов, Романов, Архипов, Щербиновский, Голоушев и Пастернак. Очень мило все себя держали. За чаем же разговорились, и тут выделились университетские: Щербиновский, Голоушев и Пастернак». Неделю спустя: «Вчера у нас рисовало тринадцать человек, между прочим, и Врубель, который временно здесь работает над эскизом “Воскресения” для Киевского собора. Он на вид очень неказист, но очень образованный человек и страсть любит философствовать». Еще через несколько дней: «Левитан как-то был у меня, довольно долго просидел и просил прийти посмотреть его работы. <…> Работает страшно много и интересно».

Тогда же Елена Дмитриевна делится последними впечатлениями с П. Д. Антиповой: «Все это время очень много работала и по производству, и по сказкам, и картину пишу, и вечернее рисование принимает очень симпатичный характер. Словом, как всегда, затей в десять раз больше, чем времени. В наш кружок вошли новые элементы — очень симпатичные и приятные. Освежение кружка всегда очень хорошая вещь».

В феврале 1890 года Наталья Васильевна вновь на некоторое время уезжает в Париж. Елена Дмитриевна извещает ее: «Вчера вечером был у меня Головин. Видно, малый ужасно одинок и тяготится этим. Просит ужасно соединиться для работы пастелью. Я обещала с первой недели. Вытащила костюм Фауста. <…> Он обещал найти подходящего натурщика. Сеансы устроим днем». В те времена К. А. Коровин «нередко встречал А. Я. Головина у Поленова. Он делал рисунки для кустарей: по его рисункам вышивали, ткали, делали ковры, мебель. <…> Они печатались тогда в “Мире искусства”»12.

В 1890 году в доме Фроловых происходили знаменательные события, положившие начало Союзу русских художников. Л. О. Пастернак: «Это была пора брожения новых идей и теорий и стремлений создать “Новое Возрождение”. <…> Главное, что нас объединяло и характеризовало, — это стремление к живописи, к свободному творчеству, без указок, без мертвящей программности, свойственной передвижникам; стремление не к литературным задачам, не к сюжетам и тому только, что сказать, но и к тому, как сказать».

В итоге кипевшие в доме «дискуссии на наболевшие темы» вылились в настоящий «бунт», о чем Е. Д. Поленова уведомила М. В. Якунчикову: «Давно уже назревает недовольство на узость тех требований, которые передвижники известным нравственным давлением предъявляют художникам. <…> И вот между здешнею молодежью зародилась мысль предъявить свои права на художественное существование, открыто объявить, что есть художники, которые, имея свои собственные идеалы и принципы, не желают подчиняться условной рутине, передвижниками установленной. Я, конечно, очень сочувственно отнеслась к этому проявлению самостоятельной жизни между нашими молодыми художниками. Они хотят представить в собрание передвижников заявление, в котором выражают желание участвовать в составлении выставки. В настоящее время собирают подписи. Подписалось уже тринадцать человек экспонентов. Здешние передвижники, исключая Вас. Дм., страшно возмущены такого рода смелостью со стороны московской молодежи. <…> Многие отказались подписаться, так что и экспоненты разбились на два лагеря. На нашей стороне оказалось все-таки много талантливых имен, например: Серов, Коровин, Левитан, Архипов, Пастернак. <…> Было говорено и о составлении отдельного общества».

Осенью 1891 года, вдохновленные примером Л. Н. Толстого, обитатели дома в Кривоколенном занимались подготовкой затеянной ими «на Дмитровке выставки в пользу голодающих» и уже к концу ноября «собрали, кроме входных билетов, более пяти тысяч». А в следующем году вышло в свет 4-е издание детской книги Марии Алексеевны Поленовой «Лето в Царском Селе» с девятью иллюстрациями, выполненными В. Д. и Е. Д. Поленовыми и А. Я. Головиным13.

«В восьмидесятых и девяностых годах гостеприимный дом Поленова был подлинным центром истинного художественного горения», — свидетельствовал Л. О. Пастернак, имея в виду главным образом особняк в Кривоколенном. Почему эта замечательная страница истории здания не нашла отражения в тексте установленной на фасаде памятной доски, совершенно непонятно.

Американский гражданин и российский предприниматель

В 1893 году Поленовы покинули дом в Кривоколенном. А новым арендатором особняка стал Александр Вениаминович Бари14, человек тоже весьма неординарный, хотя и совершенно в другом роде. «При иных условиях, в другой стране А. В. Бари стал бы Пирпонтом Морганом или стальным королем — Карнеджи, но он был русский по духу, любил свою родину и, ворочая десятками миллионов, львиную долю своих доходов отдавал своим сотрудникам, рабочим и так щедро помогал бедным, что его стипендиаты буквально насчитывались сотнями»15.

Хотя сам А. В. Бари был далек от художественного творчества, связь дома в Кривоколенном с миром искусства и с УЖВЗ при нем не прервалась — во многом благодаря Л. О. Пастернаку. Но прежде чем говорить об этом, необходимо рассказать о самом Александре Вениаминовиче.

Интересные сведения на сей счет содержит статья в Еврейской энциклопедии, посвященная отцу А. В. Бари — Вениамину Матвеевичу. Из нее следует, что В. М. Бари, уроженец Прибалтики, окончил в Кенигсберге высшее талмудическое училище и должен был стать раввином, но принял лютеранство. В 1843 году он «представился министру финансов Канкрину при проезде последнего через Кенигсберг и <…> просил определить его на службу для поручений по еврейским делам. Канкрин обратился по этому поводу к министру народного просвещения Уварову, по инициативе которого проводилась тогда реформа в области образования еврейского юношества, но ходатайство было оставлено без движения».

Тогда Вениамин Матвеевич сам отправился в Петербург и привез графу Е. Ф. Канкрину письмо от знаменитого путешественника и натуралиста Александра фон Гумбольдта, где «Аристотель XIX века» сообщал, что «уже в течение многих лет интересуется даровитым молодым человеком», и просил определить того на службу. Однако и это ходатайство отклонили. Тем не менее В. М. Бари остался в Петербурге — был домашним учителем, потом учителем немецкого языка при Дворянском полку и во 2-й гимназии. К этому времени он уже имел большую семью: жена Генриетта Сергеевна Кан, пятеро сыновей и три дочери. Александр родился 6 мая 1847 года и получил имя в честь покровителя отца — А. Гумбольдта.

В начале 1860-х годов В. М. Бари содержал в столице частный пансион на 30 воспитанников. Дело шло хорошо, но… Вениамин Матвеевич переписывался с Карлом Марксом и взглядов своих от учеников не скрывал. Вскоре пансион закрыли, а за директором учредили «секретный полицейский надзор», однако вскоре разрешили ему выехать за границу для «совершенного поправления расстроенного здоровья».

В. М. Бари вместе с семьей отправился в Швейцарию, откуда перебрался в США. Александр же остался в Цюрихе, окончил гимназию и поступил в знаменитый Политехникум, где познакомился с математиком и механиком Ф. Е. Орловым, тогда готовившимся к занятию кафедры в Императорском московском техническом училище. Весной 1870 года они совершили короткую поездку по Швейцарии с целью осмотра фабрик и заводов. «Вообще очень веселый малый», по словам Орлова, Бари оказался приятным и полезным спутником.

Окончив трехлетний курс механического отделения Политехникума, А. В. Бари поспешил к семье в Америку. Не имея денег на дорогу, он нанялся на пароход механиком и так добрался до Нового Света. Начал с должности помощника инженера на мостовом заводе, поработал в мастерских машиностроительного завода в Детройте, получил американское гражданство и обосновался в Филадельфии, где открыл собственную техническую контору, а вскоре возглавил городское Инженерное общество.

Энергичный, имевший безошибочное чутье на людей, Александр Вениаминович быстро добился успеха как организатор и предприниматель. Получив престижный подряд на строительство павильонов для Всемирной выставки 1876 года, он приобрел еще больший авторитет в технических кругах, завязал новые и укрепил прежние связи с русскими специалистами — гостями выставки. По свидетельству профессоров ИМТУ, Бари встретил их, «как и всех других русских, с радушием человека, не забывающего родину, — познакомил с несколькими выдающимися инженерами, но, что важнее всего, указал, как действовать и поступать, чтобы поездка в Америку при краткости времени не оказалась бесполезною»16. За эти услуги его в том же 1876 году избрали членом-корреспондентом педагогического совета ИМТУ.

Встреча с русской делегацией сыграла решающую роль в судьбе А. В. Бари. Со старинным приятелем Ф. Е. Орловым и его коллегами Александр Вениаминович долго говорил о России и из этих бесед сделал вывод: страна стоит на пороге бурного промышленного подъема, а значит, именно на родине ему удастся во всей полноте реализовать свой предпринимательский талант. В Америке Бари имел все — успех, деньги; здесь он и его старший брат Генрих женились на сестрах Эде (Зинаиде Яковлевне) и Вере фон Грюнберг — девушки происходили из семьи обедневших остзейских дворян, обосновавшейся за океаном. И вот Александр решает бросить налаженную жизнь и ехать в Россию.

Заручившись поддержкой русских ученых и сохранив американское гражданство, дававшее ему известную независимость, А. В. Бари с женой, годовалой дочерью Анной, братом Вильямом и сестрой Софьей тронулся в путь. Братья Генрих и Эмиль, а также сестры Адель и Клара навсегда остались в США. Там же в 1887 году скончался Вениамин Матвеевич, а Генриетта Сергеевна под конец своей долгой жизни все-таки вернулась в Россию к сыну Александру.

По приезде в Петербург Александр и Вильям хотели начать дело сообща, но вскоре не совсем по-доброму разошлись. А. В. Бари вместе с отставным полковником, членом Императорского русского технического общества Н. А. Сытенко организовал фирму «Бари, Сытенко и Ко» и взял подряд на строительство первого российского нефтепровода. Заказчиком выступила основанная братьями Робертом и Людвигом Нобелями компания по эксплуатации бакинских нефтяных месторождений. Для разработки проекта Александр Вениаминович по рекомендации Ф. Е. Орлова пригласил его ученика — Владимира Григорьевича Шухова, еще в стенах ИМТУ проявившего себя талантливым изобретателем. Так началось их многолетнее сотрудничество, принесшее замечательные плоды.

В 1880 году А. В. Бари переехал в Москву, стал «временным московской первой гильдии купцом» и в содружестве с Н. Сытенко и Н. Рубинским создал Товарищество русско-американского нефтяного производства — знаменитый впоследствии Кусковский завод. Впрочем, уже спустя два года Александр Вениаминович уступил свою долю промышленнику П. И. Губонину. Убедившись в правильности расчетов, приведших его в Россию, чувствуя, что с Шуховым можно начать крупное самостоятельное дело, он решил открыть в Москве собственную проектно-строительную фирму. Официальная дата основания «Строительной конторы инженера А. В. Бари» — 1 декабря 1880 года. В. Г. Шухов был приглашен на должности технического директора и главного инженера.

В начале 1881 года З. Я. Бари наряду с прочими семейными новостями сообщала сестре: «Шухов с октября месяца живет в Москве и служит у Саши как главный его помощник по инженерной части, получает 200 рублей жалованья, помимо процентов. Кроме Шухова, у Саши в конторе занимаются бухгалтер, конторщик и артельщик»17. При таком более чем скромном штате уже через год-два «контора А. В. Бари начала обслуживать почти все запросы разрастающейся нефтяной промышленности и усиленного транспорта всевозможных грузов»18.

Главной причиной столь быстрого успеха, равно как и последующего многолетнего процветания предприятия стало на редкость удачное сочетание «исключительного организаторского таланта А. В. Бари с технической эрудицией и выдающейся талантливостью В. Г. Шухова»19. В 1890 году ИМТУ удостоило Александра Вениаминовича звания инженера-механика, а Московское политехническое общество — почетного членства.

В декабре 1895 года А. В. Бари вместе с С. И. Мамонтовым и его родственником, инженером путей сообщения и коллекционером живописи Константином Дмитриевичем Арцыбушевым основали Московское акционерное общество вагоностроительного завода — впоследствии знаменитый Мытищинский завод, первой продукцией которого были вагоны для Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги. Постепенно рядом вырос поселок, в середине 1920-х годов превратившийся в город Мытищи.

Тогда же, в декабре 1895-го, «Строительная контора А. В. Бари» торжественно отметила свое 15-летие. В числе гостей значились консул Северо-Американских Соединенных Штатов Адольф Бильгардт, профессора ИМТУ, крупные финансовые и промышленные деятели. С приветственной речью выступил «отец аэродинамики» Николай Егорович Жуковский.

Подводя итоги деятельности предприятия за период с 1880-го по 1895 год, авторитетный журнал «Технический сборник и вестник промышленности» писал: «Главнейшими работами конторы были: постройка резервуаров, железных наливных баржей, водопроводов, нефтепроводов, мостов и кессонов, покрытий без стропил системы Шухова, нефтеперегонных аппаратов, доменных печей, элеваторов и проч. <…> На все работы употреблено металла более 2 850 000 пудов, пошло в дело около 50 млн заклепок. Длина всех склепанных швов равна 2224,3 версты, что почти равно расстоянию от Москвы до Баку. <…> С декабря 1890 г. контора на своем заводе (в Симоновой слободе. — Е.Ш.) изготовляет паровые водотрубные котлы системы инженера Шухова, горизонтальные и вертикальные. За 5 лет изготовлено 737 котлов. <…> За 15 лет контора исполнила работ на сумму более 24 млн рублей; ежегодные обороты конторы изменились при этом от ½ до 6 млн рублей; в два последние года исполнено заказов на сумму более 11 млн рублей. Отделения и мастерские конторы, кроме Москвы, имеются в Царицыне на Волге, Баку, Батуме, Саратове, Козлове, Санкт-Петербурге, Ростове-на-Дону, Батайске, Туле, Нижнем Новгороде и Воронеже. Число инженеров и других лиц, получивших техническое образование, услугами которых пользуется контора, — более 30; постоянных сотрудников конторы и ее отделений — 215; рабочих — более 3 тысяч. За все время существования конторы выдано ею в награду служащим до 750 тысяч рублей, для рабочих открыты бесплатные столовые и отделение сберегательной кассы Государственного банка с записями от владельца конторы на имя каждого рабочего»20