restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Летописец Смутного времени

Летописец Смутного времени

Флорищева пустынь


План взятия Новгорода шведскими войсками в 1611 году. Старинная гравюра

Дьяк Иван Тимофеев и его «Временник».

В 1833 году в ходе археографической экспедиции, организованной Императорской академией наук, был найден старинный рукописный текст, представлявший собой рассказ о событиях Смутного времени. Обнаруженный памятник имел пространное заглавие: «Временник по седьмой тысящи от сотворения света во осмой в первые лета». Однако по содержанию он не походил на обычную летопись.

Принято считать, что «Временник» открыл известный коллекционер и исследователь древнерусской письменности Павел Михайлович Строев (1796–1876). В 1834 году, возвратившись из экспедиции, он составил перечень приобретенных им рукописей, в числе которых был «Временник». Но в действительности памятник впервые обнаружил не сам Строев, а его друг — историк Яков Иванович Бередников (1793–1854), который также являлся участником той экспедиции. Строев и Бередников совместно проводили археографические поиски на территориях нескольких российских губерний — Владимирской, Нижегородской, Казанской, Вятской и Пермской. Путешествие длилось с 1828 по 1834 год. В 1833 году Бередникову удалось разыскать многие рукописи в библиотеке Флорищевой пустыни, он сделал и передал Строеву список раритетных текстов. Здесь в числе прочих значатся «Представление о Лазаре богатом», «Временник», «Грамоты святейших патриархов», «История о зачатии царя Иоанна Васильевича», «О исправлении печатных книг»1.

Известие о находке появилось в 1834 году на страницах «Журнала Министерства народного просвещения», опубликовавшего подготовленное П. М. Строевым «Хронологическое указание материалов отечественной истории, литературы, правоведения», где под № 164 была приведена запись: «Иван Тимофеев, дьяк митрополита новгородского Исидора, по его приказанию сочинил (ок. 1619 г.) Временник (в 5 главах) от ц. Иоанна Василиевича до своего времени: писание высокопарное и многословное, но местами любопытное»2. Такую же характеристику «Временнику» Строев дал и в своем «Библиологическом словаре…» (1882), вновь подчеркнув, что сочинение «написано словом высокопарным, исполнено словоизвитий и пустословия, однако же встречаются обстоятельства неизвестные»3.

Долгое время труд дьяка Тимофеева оставался в тени. И только по прошествии нескольких десятилетий, в 1880-х годах, было положено начало основательному изучению текста — в те годы историк Сергей Федорович Платонов (1860–1933) приступил к обстоятельному рассмотрению памятников эпохи Смутного времени и к подготовке их издания. Работа Платонова «Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII в. как исторический источник» стала одним из лучших исследований литературного наследия времен Смуты, а в 1891 году «Временник» и другие тексты XVII века увидели свет в 13-м томе сборника «Русская историческая библиотека», выпускавшегося Археографической комиссией.

«У прежних великих государей царей был во многих приказех»

В рукописи Флорищевой пустыни содержится приписка: «Новгородцкий митрополит Исидор понуждает бывающая предложити писанию дьяка Ивана Тимофеева». Отсюда-то и знаком нам автор «Временника». Об Иване Тимофееве сохранились немногие, но весьма любопытные сведения. Ученые даже смогли установить, что его на самом деле звали Иван Тимофеев сын Семенов4, а Иван Тимофеев — всего лишь привычное для XVI–XVII веков именование по отчеству. Историк Владимир Борисович Кобрин (1930–1990) прочитал подлинное имя дьяка в писцовых книгах Верейского уезда за 1628–1629 годы. Однако в научной литературе все-таки закрепилась фамилия Тимофеев.

Иван Тимофеев значится в некоторых архивных документах еще с 1580-х годов — в этих документах сообщается о приобретении им имения в Верейском уезде. Известно, что он принимал участие в избрании Бориса Годунова на царство, о чем свидетельствует подпись дьяка на грамоте 1598 года. В правление Василия Шуйского Тимофеев служил в Москве, а в 1607 году был направлен в Новгород. В Новгородском фонде Стокгольмского государственного архива нашлась его челобитная, адресованная шведскому королевичу Карлу Филиппу, в которой Тимофеев написал о себе: «У прежних великих государей царей был во многих приказех на Москве у великих дел и зде в Новегороде»5. В 1610 году новгородская служба дьяка подошла к концу, но по непонятным причинам он не смог вернуться в Москву. Во «Временнике» автор отмечает, что возвращению помешала нехватка у него материальных средств. Между тем город оккупировали шведские войска под командованием Якоба Делагарди. В течение шести лет (1611–1617) Тимофеев находился в захваченном Новгороде, став очевидцем трагических событий.

Как удалось проследить, пережив оккупацию, Иван Тимофеев в 1620-х годах служил в Астрахани, Ярославле, Нижнем Новгороде. После 1629 года имя дьяка исчезает из разрядных книг.

«Временник», который и по сей день является единственным известным нам произведением Ивана Тимофеева, сохранился только в одном списке. Вероятно, это связано с тем, что Тимофеев писал достаточно сложным витиеватым языком — обстоятельство, впоследствии значительно затруднившее восприятие памятника. Так или иначе, после смерти Тимофеева его имя все же не было забыто. До нас дошли воспоминания другого дьяка, жившего в XVII веке. В них говорится, что перу Тимофеева принадлежал не только «Временник», но и разные «летописные книги». Однако о последних история, к сожалению, умалчивает.

«Яко во угле темнее, бысть сотворено»

Автор почему-то определил жанр своего сочинения как временник. Само название напоминает нам прежде всего о «Повести временных лет» (то есть о летописях). Но во «Временнике» нет последовательного изложения событий Смутного времени по годам — памятник сложен из отдельных рассказов, да и главы не всегда хронологически связаны друг с другом. Например, рассказ о перенесении мощей царевича Дмитрия из Углича в Москву (1606) предшествует главе, повествующей об избрании Бориса Годунова на царство (1598). Порой Тимофеев сам извиняется перед читателями за подобную путаницу. Он даже сравнивает разрозненные фрагменты текста со скроенной, но пока не сшитой одеждой — или, наоборот, с одеждой обветшавшей и расползающейся («Яко новоскроена некая риза, купно же не сошвена, ли разпадшася от ветхости»6). Причиной же стали условия, в которых ему приходилось писать: «Понеже в нуждах разсеянна ума, яко во угле темне, бысть сотворено»7. Дьяк имеет в виду, что работал под гнетом постоянного страха, поскольку жил в захваченном врагом городе. Тут уже не до стилистического совершенства: «Иже за страх тогда не сподобишася исправлению»8.

Великий город

С особым почтением Иван Тимофеев относится к двум городам — престольной Москве и Великому Новгороду. Москву он именует «главой царствия», «матерью всех городов», а Новгород — «градом святым»; более того, о Новгороде даже пишет: «Иже бе существом яко Рим другий превеликий»9. Этот древний самобытный город, как утверждает дьяк, на протяжении веков оставался как будто никем не тронутой святыней, в него никогда не ступала нога «варвара».

Симпатия автора к Новгороду вполне объяснима: ведь здесь Тимофеев прожил целых десять лет, здесь начал писать свой труд. Во «Временнике» есть весьма красочный рассказ о том, как создавалось произведение: «Нахожаше бо ми часто и восхищением обуревая мысль облакоподобная по всему и скоролетящая высокопарне, яко по воздуху птица»10 («Приходила часто ко мне мысль и волновала меня, по всему подобная облаку, высоко летящая, как птица по воздуху»).

Нередко Тимофеев вспоминает о былых несчастьях Новгорода. Глава «О новгородском пленении, о пролитии крови острия меча во гневе ярости царевы на град святый» наполнена грустными размышлениями по поводу похода Ивана Грозного на Новгород (1570). Что интересно, город здесь сам выступает рассказчиком. Этот художественный прием автор также использует, когда повествует о шведской оккупации: «Яко вепрь, тайно нощию от луга пришед, и якоже инок дивий, пояде, ныне же и кости ми оглада. Не о бозе, но льстивне стену прелез, вшед в мя, запаленьми множайшую часть града испепели»11 («Словно вепрь, тайно ночью пришедший из дубравы, и словно дикий зверь, съел меня, а теперь и кости мои оглодал. Не по-божески, а коварно перелез он стену, и, войдя в меня, обратил большую часть города в пепел»)…