restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Декабристы в Москве

Декабристы в Москве

Н. А. Бестужев. С. Г. Волконский с женой в камере в Петровской тюрьме. 1830 год


Таинство елеосвящения во время коронации императора Николая I в Успенском соборе Кремля. 22 августа 1826 года

Продолжение. Начало в № 12 за 2020 год.

Генерал М. Ф. Орлов предложил немедленное военное выступление, остальные не согласились, так как сил было мало и на успех рассчитывать не приходилось.

Следующие заседания состоялись в доме Фонвизина на Рождественском бульваре. Окончательное решение было таково: объявить о роспуске «Союза благоденствия» и вместо него образовать новое тайное общество с узким кругом членов и только из служащих офицеров, чтобы вести подготовку к вооруженному выступлению.

Таким образом, теперь большое количество членов «Союза благоденствия» осталось формально вне общества, но члены возникших вскоре законспирированных Северного и Южного обществ29 поддерживали с ними связь и рассчитывали на их поддержку, когда придет время действовать. Теперь «центр действий» переместился из Москвы в главные районы размещения войск — в Петербург, на Украину, в южные губернии. Однако Москва продолжает быть одним из главных пунктов распространения декабристской идеологии.

В 1823 году член «Союза благоденствия», поэт, преподаватель Московского университета С. Е. Раич (не дворянин, сын священника) организует литературное общество, которое собиралось в доме Н. Н. Муравьева на Большой Дмитровке, где он служил воспитателем младшего сына хозяина. Заседания общества Раича посещают многие литераторы, его сочлены по «Союзу благоденствия», университетская молодежь. Несколько молодых людей, «архивных юношей», неудовлетворенные открытым характером собраний Раича, создают свой тайный литературный кружок, в который входили В. Ф. Одоевский, Д. В. Веневитинов, А. И. Кошелев, М. П. Погодин, И. В. Киреевский и еще несколько человек. Они назвали себя любомудрами, так переведя на русский язык слово «философ». Хотя любомудры намеревались заниматься чистой философией, современные политические события властно вмешивались в их жизнь.

Любомудры собирались у В. Ф. Одоевского, который жил в Старогазетном (ныне Камергерском) переулке (сейчас дом 3). М. П. Погодин оставил любопытное описание его квартиры: «Две тесные каморки молодого Фауста под подъездом были завалены книгами-фолиантами, квартантами и всякими октавами — на столах, под столами, на стульях, под стульями, во всех углах, так что пробираться между ними было мудрено и опасно. На окошках, на полках, на скамейках — склянки, бутылки, банки, ступы, реторты и всякие орудия. В переднем углу красовался костяк с голым черепом на своем месте и надписью: sapere aude30. К каким ухищрениям должно было прибегнуть, чтоб поместить в этой тесноте еще фортепиано, хоть и очень маленькое, теперь мудрено уже и вообразить! Это мог сделать только Одоевский с своими изобретательными способностями в этом роде».

В этой же квартире В. Ф. Одоевский и B. К. Кюхельбекер, поселившийся в Москве в 1823 году, в 1824–1825-м готовили к изданию альманах «Мнемозина», который, подобно петербургской «Полярной звезде», объединял на своих страницах идейно близких декабристам писателей. Кюхельбекер жил возле Пресненских прудов в Большом Конюшковском переулке (дом не сохранился), преподавал русскую словесность в Благородном пансионе, давал частные уроки.

Некоторые члены тайного общества более или менее постоянно живут в Москве, другие время от времени посещают столицу. С весны 1823-го по весну 1824 года в Москве живет А. С. Грибоедов, сначала в родительском доме, затем у своего друга, члена «Союза благоденствия» C. Н. Бегичева (улица Мясницкая, 42). В этот приезд он заканчивает «Горе от ума». У Бегичева постоянно бывают В. К. Кюхельбекер, В. Ф. Одоевский, Д. В. Давыдов.

В марте 1823 года Москву посетил А. А. Бестужев31. Тогда он еще не был членом тайного общества, но по его дневниковым записям видно, что круг москвичей, с которыми он общался, в основном состоял из лиц, причастных к нему в той или иной степени: он встречается с Денисом Давыдовым, П. А. Вяземским, бывает у Мухановых, у М. М. Нарышкина, знакомится с Раичем и посещает с ним заседание «Общества любителей российской словесности». Знакомится с членом «Союза благоденствия» С. Д. Нечаевым, причем знакомство переходит в дружбу: они встречаются каждый день, и если в этот приезд Бестужев живет в гостинице «Север» (Глинищевский переулок, 632), то в следующий, в мае 1825 года, останавливается у Нечаева.

С. Д. Нечаев — поэт, соученик и приятель по университету Грибоедова, близкий знакомый Вяземского, Пушкина, Д. Давыдова, дружеские отношения связывали его с А. Н. Муравьевым и А. И. Якубовичем. Его страстным увлечением была отечественная история, в своем доме на Девичьем поле он хранил много исторических реликвий. Особенно много сил он отдал изучению Куликовской битвы, которую считал важнейшим событием русской истории. Своего сына он назвал Дмитрием в честь Дмитрия Донского, долгие десятилетия он хлопотал об установке памятника на Куликовом поле, и немалая заслуга Нечаева в том, что этот памятник был установлен33. Нечаев подарил А. А. Бестужеву кольцо, выкопанное на Куликовом поле. Бестужев никогда не расставался с ним: оно было с ним и на Сенатской площади, и в Сибири, и на Кавказе…

В конце 1824 года в Москву возвращается П. А. Муханов. Он служил адъютантом при генерале, герое Отечественной войны Н. Н. Раевском и после отставки своего начальника остался без должности. Муханов жил с матерью и сестрой, как он сам обозначает адрес, «на Молчановке в доме священника прихода Николая на Песках»34. В Москве он, исполняя просьбу Рылеева, занимается изданием его книг — сборника «Думы» и поэмы «Войнаровский», ведет переговоры с цензурой и издателем. Одновременно он испрашивает разрешение на издание журнала, но его не получает. Муханов обладал литературным талантом, напечатал несколько очерков, один из них — «Светлое воскресение (Москвичи в праздник)» — посвящен родному городу и был опубликован под псевдонимом в альманахе М. П. Погодина «Урания» в 1826 году уже после ареста автора.

Е. П. Оболенский, говоря о москвичах, принадлежащих к тайному обществу, так характеризовал их деятельность: «Все сии члены женаты и потому принадлежат к Обществу единственно по прошлым связям. Круг их действий вообще был — распространение просвещения введением школ в деревнях, улучшением состояния крестьян, частное освобождение оных по возможности, постепенное введение взимания доходов не с лиц, но с земли и уменьшением дворовых людей».

В марте 1824 года в Первопрестольную приехал, получив назначение на должность судьи Московского надворного суда, один из главных деятелей Северного общества И. И. Пущин. Он поселился у своего родственника П. И. Колошина в Карманицком переулке, 12, — «у Спаса на Песках, близ Арбата, в доме графини Толстой»35. Члены тайного общества, жившие в Москве, организационно не были связаны между собой. «Приехал сюда в совершенно новый мир, — пишет Пущин одному из друзей в Петербург. — В Москве пустыня, никого почти, или, лучше сказать, нет тех, которых я привык видеть в Петербурге». Но Пущин надеялся, что ему удастся пробудить деятельность москвичей и они снова начнут «трудиться для пользы общественной». В должности судьи Пущин скоро приобрел большой авторитет и уважение, он, как сказал о нем Муханов, заслужил «хорошее имя в Москве».

С приездом Пущина в жизни тайного общества в Москве открылась новая страница.

III. МОСКОВСКАЯ УПРАВА

В самом начале декабря 1824 года в Москву приехал К. Ф. Рылеев. Он возвращался в Петербург из Воронежской губернии, где гостил у родителей жены. Но поскольку прежде он ездил другим путем, мимо Москвы, то совершенно ясно, что этот приезд не был простой остановкой в пути.

Рылеев пробыл в Москве неделю. «Гостеприимная старушка Москва очень мила, — писал Рылеев жене. — Меня приняли и знакомые, и незнакомые как нельзя лучше, и я едва мог выбраться: затаскали по обедам, завтракам и ужинам».

Ежедневно Рылеев встречался с Пущиным, который, кстати сказать, и принял его в 1823 году в тайное общество, и другими членами Московской управы. Его приезд очень способствовал оживлению деятельности московских декабристов, а главное — их объединению.

К этому времени в Москве уже существовала ячейка, тяготевшая к Южному обществу, — это принятые летом 1824 года А. П. Барятинским прапорщик Московского пехотного полка В. С. Толстой, корнет граф В. А. Бобринский, который настаивал на решительных действиях и предлагал на свои средства организовать тайную типографию (дом Бобринского, ныне Арбат, 37). Деятельным членом Южного общества был М. М. Нарышкин. Принятый им в общество поручик Титов сообщает, что Нарышкин изложил ему цели и формы практической деятельности в виде десяти пунктов — «артикулов». В них содержатся требования введения конституции и отмены крепостного права, говорится о том, что должны делать члены тайного общества в настоящее время — облегчать участь крепостных, обращаться «человеколюбиво» с подчиненными, жертвовать на общество часть доходов. Интересен последний пункт: «женщины могут действовать». Видимо, жены-декабристки последовали за мужьями в Сибирь не только по долгу любви, но и были их единомышленницами. И. И. Пущин как член Северного общества был более связан с северянами — Никитой Михайловичем Муравьевым, Е. П. Оболенским.

Благодаря его усилиям создается группа из прежних членов «Союза благоденствия» и нескольких новых лиц, в основном его сослуживцев: В. П. Зубкова — чиновника Московской палаты гражданского суда, выпускника школы колонновожатых, И. Н. Горсткина — члена «Союза благоденствия», Б. К. Данзаса — чиновника губернского правления, брата соученика Пущина по лицею, С. Н. Кашкина — судебного чиновника, двоюродного брата Оболенского, и других. Пущин, не принимая их формально в члены тайного общества, исподволь подготавливал к будущим действиям.

Тайное общество готовилось к вооруженному выступлению — это составляло его главную цель. Выступление планировалось в Петербурге и на Украине, поэтому Московской управе по ее местонахождению и по составу членов, среди которых не было военных, имеющих под своим командованием какие-либо части, отводилась совершенно определенная роль — обеспечить общественное сочувствие и широкую поддержку восстанию. В этом направлении и действовали Пущин и Рылеев.

А. И. Кошелев — член кружка любомудров — оставил описание одного из вечеров, на котором главенствовали будущие декабристы: «Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною, 18-летним юношею, у внучатого моего брата Мих. Мих. Нарышкина (Пречистенский, ныне Гоголевский бульвар, 10. — Ред.). На этом вечере были: Рылеев, князь Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические “Думы”; а все свободно говорили о необходимости d’en finir avec се gouvernement (покончить с этим правительством)»36.

С П. А. Мухановым и В. И. Штейнгелем Рылеев посещает издателя С. И. Селивановского, у которого печатались обе книги Рылеева — «Думы» и «Войнаровский» (Большая Дмитровка, дом не сохранился37). Умный самоучка-издатель, происходивший из крестьян, вызвал у Рылеева большую симпатию. Он даже советовался со Штейн-­гелем, не имеет ли смысла привлечь Селивановского в тайное общество. На это Штейнгель ответил, что и вне общества изданием книг он распространяет «свободные понятия». После разгрома декабристов у Селивановского был произведен обыск, изъяты некоторые книги.

В феврале 1825 года, специально взяв отпуск, в Москву приехал князь Е. П. Оболенский. Дума Северного общества поручила ему организационно оформить Московскую управу.

В доме Оболенских (ныне Новинский бульвар, 11а) собрались хорошо знакомые между собой члены тайных обществ: С. Н. Кашкин, М. М. Нарышкин, П. И. Колошин, И. И. Пущин, подпоручик А. А. Тучков, отставной капитан А. В. Семенов, а также младший брат Оболенского Константин. «Толковали, — сообщает об этом и последовавших за ним еще нескольких совещаниях П. И. Колошин, — о большой деятельности, об энергии, о строгости и разборчивости». На совещании была основана управа, ее председателем («презусом») избран И. И. Пущин38.

Но так как Московская управа была лишена возможности заниматься подготовкой и организацией военной силы, Пущин решил направить усилия членов общества на практическое дело «в духе оного» и создать «союз, имеющий целью личное освобождение дворовых людей». Так в феврале-марте 1825 года была создана организация, получившая название «Практический союз». Пущин привлек в «Практический союз» как членов Московской управы, так и не входивших в нее, но сочувствовавших идее освобождения крестьян сослуживцев и близких знакомых.

В августе на постоянное жительство в Москву приезжают М. Ф. Митьков и С. М. Семенов — активные члены тайного общества, в сентябре — М. Ф. Орлов, хотя формально и отошедший от тайного общества, но не порвавший с прежними товарищами. В то же время под влиянием Пущина вновь начинает участвовать в делах тайного общества М. А. Фонвизин. Нарышкин принимает в общество адъютанта главнокомандующего 1-й армией капитана В. А. Мусина-Пушкина. В планах Северного общества Московская управа начинает занимать все большее место. (П. Г. Каховский в показаниях следственной комиссии сказал: «Намерение Общества, не быв исполнено здесь, в Петербурге, действие оного будет возобновлено во время коронации в самом Кремле. Подробности сего объяснить не могу, ибо по существу Общества оные мне самому не могли быть известны. Во всяком случае надежда наша была основана на Москву, где мысли и намерения Общества имели более силы и пространства».)

В октябре-ноябре 1825 года в Москве проводит совещания Никита Михайлович Муравьев, который под предлогом «болезненного состояния» жены и необходимости увезти ее из Петербурга в орловское имение к ее матери взял четырехмесячный отпуск. Руководители Северного и Южного обществ понимали, что далее с выступлением медлить нельзя, восстание было назначено на 1826 год.

Муравьев встречается с Пущиным, Семеновым, Митьковым, Нарышкиным, М. Ф. Орловым, специально для встречи с руководителем Северного общества приезжает Фонвизин.

29 ноября в Москву пришло известие о смерти Александра I. 5 декабря в Петербург выехал Пущин, полагая, что он нужнее там, где должны развернуться главные события. Руководство управой он передал С. М. Семенову.

В Москве члены тайного общества постоянно встречались у Нарышкина, Фонвизина и Митькова, куда стекались все сведения из Петербурга. 8 декабря в Москву вернулся из своего смоленского имения И. Д. Якушкин.

Москва была полна слухами. Все они касались одного — восстания против царя и правительства. Говорили, что 2-я армия отказалась присягать Константину, движется к Москве и здесь будет провозглашено конституционное правление, что самый популярный русский военачальник, герой 1812 года А. П. Ермолов также со своей Кавказской армией идет к Москве39. А. И. Кошелев в своих воспоминаниях пишет, что на собраниях у Нарышкина уже говорили о том, что «нужно сделать в Москве в случае получения благоприятных известий из Петербурга». Он и его товарищи-любомудры готовились к вооруженной борьбе.

15 декабря в Москву пришло письмо Пущина, написанное 12 декабря: «Когда вы получите сие письмо, все будет решено. <…> Случай удобен; ежели мы ничего не предпримем, то заслуживаем по всей силе имя подлецов. <…> Покажите сие письмо Михаилу Орлову». Далее он призывал москвичей «содействовать петербургским членам, насколько это будет возможно». Письмо было адресовано С. М. Семенову. Только поздно ночью 15 декабря Якушкин, остановившийся в доме Е. Л. Тютчевой (ныне Армянский переулок, 1140), в котором жил также брат его жены, член «Союза благоденствия» А. В. Шереметев, узнал от последнего о письме Пущина и понял, что в те дни, пока шло письмо, в Петербурге уже произошло восстание и что, видимо, завтра о нем станет известно в Москве, поэтому необходимо действовать сейчас же. Впоследствии, в воспоминаниях, он так объяснил свои поступки: «Если бы предприятие петербургским членам удалось, то мы нашим содействием в Москве дополнили бы их успех; в случае же неудачи в Петербурге мы нашей попыткой в Москве заключили бы наше поприще, исполнив свои обязанности до конца и к тайному обществу, и к своим товарищам».

Якушкин, несмотря на ночной час, вместе с Шереметевым поехали к Фонвизину, разбудили его и убедили отправиться к слывшему решительным человеком Митькову на Малую Дмитровку, 18, где тот жил в доме своего дяди. Якушкин предложил план действий: Фонвизин, надев генеральский мундир, отправляется в Хамовнические казармы и поднимает войска. Сам же он с Митьковым едет к начальнику штаба 5-го корпуса полковнику Гурко, члену «Союза благоденствия», отошедшему от тайного общества, и они пытаются его уговорить действовать с ними заодно. При содействии поднятых войск арестовывают корпусное начальство и генерал-губернатора Москвы. Шереметев как адъютант корпусного командира его именем поднимает полки, квартирующие в окрестностях Москвы, и ведет их к городу. По пути Шереметев, Нарышкин и еще несколько офицеров, знакомые им по прежней службе в Семеновском полку, подготавливают солдат к восстанию. В городе они присоединяются к выведенным Фонвизиным отрядам.

Но Фонвизин и Митьков, более трезво представлявшие обстановку, сочли план Якушкина неосуществимым во всех пунктах: к сожалению, никого из них в войсках не знали, и солдаты скорее послушались бы фельдфебеля — своего непосредственного законного начальника, чем незнакомого генерала. Якушкин вынужден был признать их правоту. К тому же все сошлись на том, что необходимо согласовать действия с другими членами управы, поскольку они вчетвером не имеют права решать за всех. Разошлись только под утро, решив к вечеру снова собраться и пригласить М. Ф. Орлова, которого знали и в армии, и в Москве и который мог бы возглавить восстание.

Ночью, пока шло совещание у Митькова, в Москву прискакал генерал-адъютант Комаровский с сообщением о подавлении восстания 14 декабря в Петербурге и приказанием привести Москву к присяге Николаю I. Новый император в письме военному губернатору приказывал принять меры, чтобы в Москве не произошло чего-либо подобного петербургским событиям.

Ранним утром началась присяга. Якушкин поехал к Орлову, который в это время жил на Калужской улице в доме своей двоюродной сестры графини А.А. Орловой-Чесменской41. «Ну вот, генерал, все кончено», — сказал Якушкин. «Как кончено? — ответил Орлов. — Это только начало конца».

Орлов отказался ехать к Митькову, но предложил Якушкину взять с собой находившегося в это время у него Муханова. Якушкин с Мухановым поехали к Митькову. Все уже знали о разгроме восстания. Муханов, который был дружен со многими участниками восстания — с Рылеевым, Пущиным, Оболенским, Бестужевым, — воскликнул: «Неужели мы оставим их погибать!» — и предложил сейчас же скакать в Петербург, чтобы выручить товарищей из крепости и убить царя. Никто не поддержал его, но никто и не осудил безумное и явно неисполнимое предложение, понимая, что оно продиктовано чувством дружбы и отчаяньем. Это было последнее собрание московских декабристов. Оставалось лишь ждать известий из Петербурга и с юга. В заключение условились уничтожить все компрометирующие бумаги и, если будут арестованы, никого не называть.

Москву охватила тревога. Во многих домах беспокоились за сыновей и братьев, которые могли оказаться на Сенатской площади, могли быть убиты, может быть, находились в крепости.

В тревожные месяцы перед декабрьским восстанием началась история любви блестящего кавалергарда И. А. Анненкова и молодой француженки Полины Гебль, продавщицы модного дома «Дюманси» с Кузнецкого Моста, ставшая потом сюжетом стихов, рассказов, знаменитого романа Александра Дюма, пьес, опер и запечатленная уже в наше время в кинофильме «Звезда пленительного счастья»…

Когда в Москве получили известие о смерти Александра I, Полина заметила, что Анненков стал нервничать, из его разговоров с друзьями она догадалась об их участии в каком-то заговоре и очень встревожилась. Она просила ничего не скрывать от нее. «Тогда он сознался, что участвует в тайном обществе, — пишет в своих воспоминаниях П. Е. Гебль-Анненкова, — и что его, наверное, ожидает крепость или Сибирь. Тогда я поклялась ему, что последую за ним всюду». 2 декабря Анненков уехал в Петербург, и с тех пор от него не было никаких известий.

Между тем следственному комитету уже стали известны имена декабристов-москвичей, из Петербурга в Москву поскакали фельдъегери с ордерами на арест. Первыми — 21 декабря — взяли М. Ф. Орлова и П. Н. Свистунова, 23-го арестовали Д. П. Зыкова, А. Л. Кологривова, П. П. Свиньина, в тот же день через Москву провезли арестованного в орловском имении Чернышевых Никиту Михайловича Муравьева, 28-го и 29-го арестовали П. И. Колошина, М. Ф. Митькова, В. С. Норова, И. Ю. Поливанова, С. М. Семенова. В январе 1826-го последовала новая серия арестов, были взяты С. Н. Кашкин, А. Н. Муравьев, П. А. Муханов, В. П. Зубков, Б. К. Данзас, И. Н. Горсткин, Н. П. Крюков, братья Исленьевы, М. М. Нарышкин, М. А. и И. А. Фонвизины, В. И. Штейнгель, И. Д. Якушкин…

Полина Гебль, описывая дни арестов, говорит, что на Кузнецком Мосту она постоянно встречала «повозки, тщательно закупоренные со всех сторон и сопровождаемые жандармами». Наконец аресты прекратились. Теперь все ожидали окончания следствия и приговора.

Жестокость приговора поразила. В России еще Екатериной II была отменена смертная казнь, Николай I вновь ввел ее42. «Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в “Московских ведомостях” страшную новость 14 июля», — пишет Герцен43. Он рассказывает также, что часть дворянства боялась показать участие к осужденным, что явились «дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже — бескорыстно», и далее Герцен отмечает: «Одни женщины не участвовали в этом позорном отречении от близких». Был издан специальный указ, которым женам осужденных предоставлялось право развестись с мужьями, «впавшими в преступление». Некоторые жены воспользовались этим правом, но многие решили следовать за мужьями на каторгу, что формально разрешалось русскими законами. Также царь получил несколько прошений от невест осужденных, желавших обвенчаться и разделить с мужьями их судьбу.

В конце июля 1826 года Николай I прибыл в Москву для церемонии коронования. Он сразу же занялся разбором жандармских доносов. В результате последовал приказ «наказать» молодого поэта, студента университета А. И. Полежаева за поэму «Сашка», в которой царь увидел «следы, последние остатки» декабризма. В связи с коронацией ожидали помилования декабристам, помилования не последовало.

8 сентября по приказу царя в Москву из михайловской ссылки привезли А. С. Пушкина и сразу доставили в Кремль, во дворец. Впоследствии и Пушкин, и Николай I рассказывали разным людям об этом разговоре, поэтому сведения о нем содержатся в целом ряде мемуаров. В этих сведениях есть некоторые расхождения, но в каждом говорится, что разговор шел о восстании 14 декабря. А. Г. Хомутова со слов Пушкина так воспроизводит разговор: «Государь <…> спросил: “Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?” — “Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я бы не мог не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня”». Граф М. А. Корф передает рассказ Николая I: «”Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?” — спросил я его между прочим. “Стал бы в ряды мятежников”, — отвечал он». Николай I выдержал принятую на себя роль великодушного и милостивого монарха: «простил» Пушкина, одновременно учредив строжайший надзор за ним и его литературной деятельностью.

В Москве для Пушкина все было полно памятью о декабристах. Он встречается со своими ближайшими друзьями, которые были близки к ним: С. А. Соболевским, П. А. Вяземским, П. Я. Чаадаевым, сближается с кружком любомудров, читает трагедию «Борис Годунов» в доме Д. В. Веневитинова (Кривоколенный переулок, 444). Полицейский агент доносил в ноябре 1826 года: «Я слежу за сочинителем Пушкиным, насколько это возможно. Дома, которые он наиболее часто посещает, суть дома княгини Зинаиды Волконской, князя Вяземского, поэта, бывшего министра Дмитриева и прокурора Жихарева».

Дом Зинаиды Волконской (Тверская улица, 14; перестроен) был в эти дни цент­ром, куда стекались все сведения о декабристах45. «Между дамами самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына (мать декабристов И. П. и П. П. Коновницыных и жены М. М. Нарышкина Елизаветы Петровны, последовавшей за мужем в Сибирь. — Вл. М.), — сообщает жандармский агент начальнику III отделения императорской канцелярии А. X. Бенкендорфу. — Их частные кружки служат средоточием всех недовольных; и нет брани злее той, которую они извергают на правительство и его слуг».

Вскоре по приезде в Москву Пушкин познакомился с В. П. Зубковым, которого, как и других членов «Практического союза», не участвовавших непосредственно в подготовке восстания, продержав некоторое время в заключении в Петропавловской крепости, освободили. Во все время своего пребывания в Москве в 1826–1827 годах Пушкин часто бывал у него. Зубков тогда снимал квартиру в правом флигеле дома Соковнина на Малой Никитской улице, 12. Многие современники свидетельствуют о сердечной симпатии Пушкина к Зубкову. Их разговоры, по-видимому, в основном касались декабристов, Пущина, арестов и заключения в Петропавловской крепости. Наверное, не без влияния Пушкина Зубков написал воспоминания, которые снабдил рисунками — чертежами зала заседаний Верховного уголовного суда, части крепостных казематов и своей камеры. В доме Зубкова Пушкин написал «Стансы» — «В надежде славы и добра», в которых сделал попытку склонить царя к прощению декабристов. Кроме того, у Зубкова сохранялись еще несколько пушкинских рукописей и лист с его рисунками — портретами Пестеля, Рылеева, Юшневского, Веневитинова и других декабристов, сделанными, видимо, в течение какого-то разговора и по его теме.

Обычный путь следования осужденных из Петербурга в Сибирь пролегал через Москву и далее по печально знаменитой Владимирке. Так три десятилетия назад везли А. Н. Радищева. Но в отношении декабристов последовало специальное указание изменить традиционный маршрут, и их везли через Ярославль и Кострому. Однако все же некоторые из них на пути в сибирскую каторгу не миновали Москвы. В ноябре-декабре 1826 года в Московский тюремный замок, как официально называлась Бутырская тюрьма, с этапом, пешком, в кандалах, прибыли офицеры — участники восстания Черниговского полка, члены Южного общества и «Общества соединенных славян», следствие над которыми велось на Украине: В. Н. Соловьев, И. И. Сухинов, А. Е. Мозалевский, А. А. Быстрицкий. Здесь они встретились с солдатами их полка. «Это нечаянное свидание, — пишет в своих воспоминаниях И. И. Горбачевский, — было величайшей радостью для всех: дело, за которое они погибли, уничтожило между ними различие чинов и сословий; общее несчастие сделало их искренними друзьями. Ни один упрек не сорвался с языка благородных солдат; напротив, утешения и заботы о прежних их офицерах, казалось, заставили их забывать свои собственные бедствия и были источником чистых удовольствий». Но затем офицеров и солдат разделили и отправили дальше разными этапами.

В начале 1827 года через Московский тюремный замок был провезен приговоренный к поселению «первый декабрист» В. Ф. Раевский, арестованный еще в 1822 году и пять лет просидевший в тюрьмах. От смотрителя тюрьмы он узнал о пребывании в ней черниговцев.

Три дня в конце декабря 1826 года провела в Москве ехавшая за мужем в Сибирь княгиня М. Н. Волконская. Она остановилась у своей невестки княгини Зинаиды Волконской. 26 декабря Зинаида Волконская устроила для нее прощальный вечер. М. Н. Волконская описала его в воспоминаниях, о нем рассказал Н. А. Некрасов в поэме «Русские женщины». В этот вечер в салоне Зинаиды Волконской был и Пушкин. «Он хотел мне поручить свое “Послание к узникам” для передачи сосланным, — вспоминает М. Н. Волконская, — но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александре Муравьевой». Здесь идет речь о стихотворении Пушкина «В Сибирь»: «Во глубине сибирских руд…»

А. Г. Муравьева, жена Никиты Михайловича Муравьева, уезжала на следующий день. Она остановилась у родителей, снимавших квартиру в Большом Спасском переулке, 24; от дома сохранился лишь флигель), здесь Пушкин передал ей два стихотворения: «В Сибирь» и «И. И. Пущину».

В ноябре 1827 года наконец увенчались успехом хлопоты Полины Гебль. В канцелярии генерал-губернатора ей объявили царское «разрешение следовать на место ссылки за государственным преступником Анненковым с тем, чтобы вступить с ним в брак» и указание «разъяснить ей, чему именно она подвергает себя, вступая в брак с преступником Анненковым». Московский генерал-губернатор князь Д. В. Голицын не решился сам давать разъяснения и поручил это дело обер-полицмейстеру Шульгину.

В Москве слышали, что жены декабристов, следующие за мужьями, ограничиваются в правах, но сами «Правила, касающиеся жен преступников, ссылаемых в каторжные работы» чиновники губернаторской канцелярии прочли впервые. Поэтому на молодую женщину, радостно воскликнувшую: «Мне разрешили ехать в Сибирь!» — они посмотрели с удивлением и сочувствием. Уже один первый пункт правил, гласящий, что «жены этих преступников, следуя за своими мужьями и оставаясь с ними в брачном союзе, естественно, должны разделять их участь и лишиться своих прежних прав, т.е. они будут считаться впредь лишь женами ссыльнокаторжных и дети их, рожденные в Сибири, будут причислены к числу государственных крестьян», обрекал на полное бесправие не только жен, но и их будущих детей, а за первым пунктом следовали еще семь: запрещение иметь при себе деньги и ценные вещи, предупреждение, что они будут находиться среди людей, «готовых на всякое преступление», указание, что их переписка будет проверяться комендантом…

 
superbahis safirbet polobet maltcasino interbahis grandbetting dinamobet celtabet casinomaxi casinometropol galabet jojobet perabet aresbet asyabahis betnano bets10 casinomaxi casinometropol galabet jojobet marsbahis mobilbahis mroyun perabet imajbet betmarino