restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır

Поиск
  • 19.01.2021
  • Былое
  • Автор Нина Федоровна Щемелева

Он не был одинок

Он не был одинок

Е. П. Самокиш-Судковская. Доктор Гааз осматривает пациентов-крестьян


Старо-Екатерининская больница

О близких людях доктора Федора Петровича Гааза (1780–1853).

Принято считать, будто знаменитый врач и филантроп Ф. П. Гааз был одиноким человеком. Да, семьи ему не довелось завести, но это не значит, что он не имел близких людей. Так, Федор Петрович, происходивший из Германии, сохранял связь со своими немецкими родственниками. В 1822 году к нему в Москву приехала из Кельна старшая сестра Вильгельмина (?–1866):

«Высокая, как ее братья, и такая же угловатая, жилистая, она после 40 лет уже не могла надеяться на замужество. С детства она привыкла помогать матери, опекала младших братьев и сестер. Никто не знал, да и не задумывался о том, как она смирилась с такой судьбой — монашки без монастыря. Все привыкли к тому, что она всегда заботится только о других, занята только чужими делами и заботами, и принимали это как нечто само собой разумеющееся.

На семейном совете решили, что она должна ехать к Фрицу (имя Гааза при рождении было Фридрих Йозеф Лаврентиус. — Н.Щ.). Из рассказов некоторых соотечественников, побывавших в Москве, и даже из его собственных редких писем явствовало, что он не умеет устраивать свой быт, что мог бы уже давно жить куда богаче и благополучнее, куда более достойно соответственно своим заслугам»1.

Вильгельмина прожила подле Федора Петровича 10 лет, взяв на себя обязанности по ведению домашнего хозяйства. С ее приездом семья Гааза в Германии будто стала ему ближе, поскольку Вильгельмина вела с родственниками активную переписку. 24 сентября 1822 года (здесь и далее даты приводятся по старому стилю) она сообщала брату Якобу, поздравляя его с женитьбой: «Фриц всегда радовался вашей дружбе, он высокого мнения о тебе и хотел бы видеть тебя всегда счастливым. Он говорил, что сам тебе напишет. По мне, вполне возможно однако, что ему помешают, так как у него много пациентов, которые занимают его целыми днями. Он чувствует себя теперь совсем хорошо и покойно в моем обществе. Я была ему очень нужна. Жизнь его до сих пор была печальной. Если я смогу сделать ему что-либо приятное, то, думается мне, цель моего путешествия будет достигнута»2.

В другом письме Вильгельмины — к сестре Лизхен от 31 августа 1830 года — говорится: «Как раз по тому, что Фриц так равнодушен к деньгам, он слишком уж легко их растрачивает. Не на себя — на себя ему совсем мало надо, но, исключая себя самого, он готов отдать последнюю копейку и чрезвычайно доволен, когда имеет ровно столько, сколько от него хотят. И оставляет себе последний рубль — так, как если бы у него оставались тысячи. Ему просто обременительно иметь деньги; и так как он превыше всего любит деятельность Духа, <…> он был рад вложить свои деньги в покупку поместья в надежде приобрести таким образом источник дохода, который сделал бы для него ненужной врачебную практику и на основе которого он мог бы, с другой стороны, сделать немало добра. Весь свет предупреждал его, говоря, что не его это дело, что при всей рассудительности он слишком добр и что здоровье и опыт его недостаточны, чтобы принять на себя неблагодарную задачу управлять имением. Никто, однако, не знал о том легкомыслии, с которым Фриц принимал и отдавал деньги, втягиваясь в страшную путаницу, из которой больше не мог выбраться. К тому же еще единственный в своем роде чудаковатый трудный характер Фрица, переносить который не хватит и ангельского терпения. <…> Мне очень больно, когда я слышу что-нибудь неправильное против Фрица. А тех, кто стоит на его стороне, я очень люблю. У Фрица столько прекрасных добрых черт, что ему можно простить все, что приходится переносить из-за его трудного характера»3.

27 сентября 1830 года во время разгула в Москве эпидемии холеры и царившей всеобщей паники Вильгельмина писала все той же Лизхен:

«Уже месяц ходили слухи, что смертельная болезнь Cholera morbus, которая свирепствовала этим летом в Астрахани, а в начале сентября в Саратове, может дойти и до Москвы. Врачи надеялись, что в этом году можно еще и не бояться, так как подходит уже зима, а болезнь эта с наступлением холодов прекращается. Но врачи ошиблись, и болезнь, к сожалению, уже в городе, что вызвало такую тревогу, что все, у кого были средства, выехали из города. Закрылись почти все фабрики; рабочие либо сами разошлись, либо их выслали хозяева. Говорят, что из города ушло более 30 тысяч рабочих. Неделю назад город хотели запереть и устроить карантин, но затем отказались от этого, поскольку большая часть врачей уверяла, что болезнь носит эпидемический характер, но не заразна. Фриц особенно придерживается этого мнения, но наталкивается на множество возражений, особенно сейчас, когда болезнь все более распространяется. В пятницу 19 сентября состоялось заседание большого медицинского консилиума, на котором присутствовали генерал-губернатор, 12 сенаторов, 10 врачей, именитые купцы и прочие. В то же время состоялся и консилиум врачей. <…> [Фриц] постоянно утверждает, что холера морбус не заразна. Он сам пользовал троих заболевших холерой, перевязывал их, ощупывал без малейших предосторожностей и прямо от них явился в большой консилиум, в котором он был бы опаснейшим человеком из всего собрания. Однако, как я слышала, ему много возражают. Фриц считается как бы на царской службе, так как он пользует отправляемых в Сибирь заключенных, о которых он заботится с достойным удивления рвением и терпением; мало того, он принял на себя еще один госпиталь, в котором неустанно трудится без всяких предосторожностей, кроме Божьего промысла, который и хранит его. <…>

Итак, сегодня я отправляю это письмо, которое уже неделю назад было готово, но которое я задержала в надежде сообщить что-нибудь успокаивающее относительно нашего положения перед угрозой холеры. К сожалению, не могу этого сделать, болезнь распространяется, появляясь внезапно и кончаясь смертью. Со вчерашнего дня меня по-настоящему охватил страх, и я сказала утром Фрицу: “Что, мы каждый день должны теперь ждать смертельного часа?” Да, ответил он, так оно и есть, ибо это ужасно с этой болезнью. Фриц и сам плохо чувствовал себя вчера и позавчера, но должен был выходить, потому что сейчас врачу нет покоя. В воскресенье в 5 часов утра его позвали, и я видела его только в 2 часа пополудни, пока он пил чай, и примерно до 6 часов, когда он пообедал и через полчаса выехал снова и вернулся домой в половине второго ночи. В ту же ночь его еще два раза будили, но он никуда не поехал. Сенатор, который надзирал за тем госпиталем, где Фриц вечером так много заботился и трудился, чтобы найти дом для госпиталя, все в нем устроить и все необходимое доставить, и сам в субботу заболел (это к нему вызывали Фрица в воскресенье в 5 часов утра). А сегодня утром он скончался. Фриц еще в воскресенье сказал, что надежды мало, но так как все тянулось долго, еще два дня, то стали надеяться, потому что эта болезнь редко длится более 24 часов, уже за 6–8–12 часов человек либо выздоравливает, либо умирает.

Я до сих пор была в бодром расположении духа, но со вчерашнего дня стала терять мужество. Вчера в три часа пополудни приехал к нам один француз, владелец фабрики тканей, он хотел пригласить Фрица к больной, которая лежала у него в доме и болела совсем другой болезнью. Сам он был вполне здоров, смеялся над боязливыми. Фриц поехал к нему после обеда и застал его уже больным; потом в 11 часов к нам пришли еще три врача, и Фриц попросил их поехать с ним к тому больному, вернулся после полуночи. Только мы улеглись в постели — страшный стук в двери, слуги не хотели открывать, и я боялась разбудить Фрица, подумала однако, что в такой беде двери должны быть всем открыты, ведь и я могла бы также искать помощи и ждать сочувствия. Я встала и разбудила слугу. Вошел молодой человек, просит Фрица опять ехать к тому же самому господину, а Фриц лежит весь в поту, он уже второй день сам болен, посылает его к другому врачу. Молодой человек спрашивает испуганно: “Monsieur, est-ce cette maladie?” (“Господин, это болезнь?” — франц. — Н.Щ.) Фриц сказал: “Да”, и юноша был совсем убит. <…>

Если наш братец Фриц счастливо избежит опасности, то это уже будет чудом бесконечной милости Господа Бога, которого надлежит нам благодарить со всей должною ревностию»4.

В 1832 году Вильгельмина вернулась в Кельн. Возможно, она до конца дней не покинула бы Федора Петровича, но ей пришлось заменить осиротевшим детям своего другого брата их умершую мать. Некоторые исследователи упоминают о том, что Вильгельмина приезжала в Москву и позднее, но когда точно, неизвестно…