Поиск

Четверть века во главе музея

Четверть века во главе музея

Краеведы, участники заседания ученого совета музея (слева направо): С. Д. Васильев, Л. А. Ястржембский, И. С. Романовский, Н. Р. Левинсон. Апрель 1964 года


Музей истории и реконструкции Москвы в здании церкви Святого Апостола Иоанна Богослова под Вязом. 1-я половина 1970-х годов

К 100-летию со дня рождения Льва Андреевича Ястржембского (1921–2000).

От публикатора

В 1995–1996 годах, в преддверии 100-летия Музея истории города Москвы1, возник интерес к воспоминаниям Л. А. Ястржембского2, возглавлявшего музей в 1953–1976 годах. Но состояние его здоровья стало в то время ухудшаться и уже не позволяло надеяться, что он примется за написание мемуаров. Помочь ему в их составлении и литературной обработке взялся автор этих строк — внук Льва Андреевича. Отправной точкой в работе послужила аудиозапись выступления Л. А. Ястржембского на встрече с ним в конференц-зале Мосгорархива 16 мая 1995 года — в частности, его воспоминания, касавшиеся Музея истории и реконструкции Москвы3. Затем сюда прибавилось еще несколько сюжетов и тем, приходивших на память Льву Андреевичу в процессе нашего совместного разбора и, естественно, обсуждения материалов его личного архива. Получившийся в результате мемуарный очерк охватил период деятельности музея с 1950-х по 1970-е годы, то есть время, когда учреждением руководил Л. А. Ястржембский. Текст был Львом Андреевичем проверен, одобрен и подписан, после чего передан в Музей истории города Москвы4. Однако юбилейное издание, намечавшееся на 1996 год, по каким-то причинам не осуществилось.

Вместе с тем в разговорах с коллегами прозвучало справедливое замечание, что воспоминания стилистически ощутимо украшены и дополнены художественными переходами и суждениями редактора-составителя. Поэтому, когда вновь появилось намерение воспоминания издать, они были еще раз тщательно мною отредактированы и максимально «очищены от себя». Остались лишь факты — во-первых, изложенные самим Львом Андреевичем, во-вторых, проясненные и уточненные вместе с ним по материалам его личного архива. В качестве стержня или лейтмотива здесь удержаны основная мысль и главное желание Л. А. Ястржембского, неоднократно подчеркнутые им в выступлении на встрече в Мосгорархиве: выразить сердечную благодарность коллегам-москвоведам, ученым, писателям, художникам — всем, с кем ему довелось работать, кто плодотворно участвовал в собирательской, экспозиционной и издательской деятельности Музея Москвы.

Воспоминания дополнены рядом документов (см. приложения), которые тоже увидят свет впервые: конспектом выступлений И. Л. Андроникова и других участников заседания музейного ученого совета 24 января 1958 года (по поводу выхода книги А. И. Мищенко, В. В. Сорокина и Л. А. Ястржембского «Памятники литературной Москвы», М., 1957), письмами к Л. А. Ястржембскому от Г. Л. Владычиной (о передаче в музей творческого наследия, библиотеки и личного архива Б. С. Земенкова), К. И. Чуковского и Е. П. Пешковой (о вышеуказанной книге)5.

Представляется уместным отметить данной публикацией 125-летие Музея Москвы, ведущего свою историю от учреждения в 1896 году Музея московского городского хозяйства, и 100-летие москвоведа, возглавлявшего этот музей без малого четверть века. Помимо уже появлявшихся в печати изображений (портретов, репродукций и так далее) текст проиллюстрирован фотографиями, рисунками и автографами из личного архива Л. А. Ястржембского — они, за небольшим исключением, также ранее не публиковались.

Воспоминания

Лев Андреевич Ястржембский

В мае 1953 года по решению Моссовета я был назначен директором Музея истории и реконструкции Москвы. На этом посту мне пришлось сменить Федора Ивановича Салова, талантливого администратора, направленного в музей вскоре после окончания войны — специально для подготовки экспозиции, посвященной предстоящему 800-летию города. Не имея, кажется, исторического образования, он тем не менее страстно увлекся Москвой, выдвигал оригинальную версию возникновения ее названия и даже полемизировал на эту тему с академиком М. Н. Тихомировым. Судьба Салова сложилась драматично: в частности, его уход из музея был следствием его заявления о выходе из партии — известно, какое значение это имело тогда.

Юбилейная экспозиция 1947 года состояла из разделов «История Москвы до Великого Октября» и «Москва социалистическая», а к тому же дополнялась выставкой подарков, которые столица в лице городского совета получила к своему празднику. Для «юбилейных подарков» приходилось создавать чуть ли не специальное хранение. Причем, помимо даров Москве, значительную часть этого «фонда» составляли памятные вещи, поднесенные И. В. Сталину: после празднования своего 70-летия он распорядился поместить ценные сувениры в различные музеи.

С разоблачением культа личности эти произведения прикладного искусства стали в большом количестве списывать и уничтожать. Стоило труда спасти хоть что-то. Например, помню великолепный цигейковый ковер с портретом генералиссимуса, который удалось-таки переправить в музей Гори (на родину И. В. Сталина. — Д.Я.), — а ведь сначала изображение хотели вырезать, потому что стремились не оставлять именно сталинской символики.

Что же касается подарков Москве, то они продолжали выставляться в залах музея и в 60-х годах. Самая интересная история была у варшавского бронзового гладиатора: чтобы уберечь скульптуру от фашистов, поляки на время оккупации зарыли ее в землю. Из иностранных подарков как для музея «третьего Рима» для нас имела особое значение Капитолийская волчица с младенцами, присланная из Италии и отлитая, подобно гладиатору, из бронзы.

Сувенирная часть экспозиции всегда служила как бы завершением осмотра. Главное место с 1940-х годов уделялось реконструкции города, а это, в свою очередь, давало возможность изучать и показывать то, что надлежало перестраивать и обновлять, то есть историческое прошлое Москвы начиная с ее основания.

Облик древнего Кремля и средневековые виды столицы еще в 1920-х годах восстановил на своих известных акварелях Аполлинарий Михайлович Васнецов, причем специально для Московского коммунального музея (такое название будущий Музей Москвы получил в 1920 году. — Д.Я.). С тех пор и до сего времени его рисунки служат в музее канвой рассказа о допетровской эпохе. Последнее из попавших к нам произведений художника, написанный маслом «Московский застенок», мне удалось вытребовать у ленинградского Русского музея — в обмен на деревянную скульптуру С. Т. Конёнкова, фрагмент модели памятника Стеньке Разину.

На моей же памяти и обретение музейного статуса квартирой живописца — прежде всего благодаря стараниям Всеволода Аполлинарьевича и Екатерины Константиновны Васнецовых. При поддержке Музея истории и реконструкции Москвы эти усилия привели к постановке мемориальных комнат на государственную охрану, затем к открытию на доме памятной доски и, наконец, к созданию музея‑квартиры художника — филиала нашего музея. Именно с его появлением был связан выход в серии музейных «Трудов» сборника статей и самого А. М. Васнецова, и ему посвященных6.

Практика создания филиалов нашего музея дала нам возможность открыть в этом качестве и «теремок» Виктора Михайловича Васнецова, где поначалу в реставрации нуждались и мебель, и полотна, и сам дом, в котором половицы ходили, как клавиши пианино7. В течение нескольких лет к нашим филиалам относился и мемориальный музей Александра Николаевича Скрябина8.

Другим стержнем музейной экспозиции сделались антропологические реконструкции Михаила Михайловича Герасимова. В 1950-х годах он дополнил васнецовские пейзажи скульптурными портретами Андрея Боголюбского, царей Ивана Грозного и его сына Феодора, а также древних славян и людей долетописных археологических культур. Многие выполненные по его методу реконструкции осуществлялись специально для их экспонирования в нашем музее, а некоторые из них — по находкам наших археологических экспедиций. Например, облик кривича воссоздан по черепу, обнаруженному музейными археологами в одном из одинцовских курганов.

Связи с лабораторией Герасимова поддерживались как мною лично, так и заведующими археологическим отделом — сначала Михаилом Григорьевичем Рабиновичем, затем Александром Григорьевичем Векслером. По инициативе Векслера при музее был создан кружок юных археологов, собиравшийся в читальном зале, на втором этаже библиотечного флигеля. Провести занятие с ребятами приглашался и Герасимов — у меня сохранились фотографии одной из таких встреч, сделанные в 1962 году.

И фонды, и экспозиция существенно пополнялись нашими археологическими раскопками — в Зарядье, Заяузье и других районах. В Подмосковье исследовались древние славянские курганы. Руководившие работами Рабинович и Векслер деятельно публиковали результаты своих исследований. От Михаила Григорьевича всегда исходила всякая инициатива относительно участия сотрудников музея в разных археологических сборниках. Один из них, целиком подготовленный нашими специалистами (М. Г. Рабиновичем, В. И. Качановой, Г. П. Латышевой и В. Б. Гиршбергом), вышел в 1954 году пятым томом музейных «Трудов»9.

Формируя научную экспозицию и обогащая ее археологическими находками, мы одновременно стремились расчистить для них место за счет вспомогательного материала. Например, в краеведческий музей Переславля-Залесского был отдан громоздкий бюст Юрия Долгорукого работы С. М. Орлова, открывавший начало осмотра и запечатленный на многих фотоснимках10.

Пополнение витрин и стендов прослеживается при сравнении двух книг Иосифа Семеновича Романовского. Это были путеводители по залам Музея истории и реконструкции Москвы. Первый к моменту моего назначения был уже в издательстве. Второе описание «музея великого города» готовилось при мне, вышло в 1961 году и знакомило с экспозицией, включившей в себя приобретения 1950-х годов11. Тогда же было осуществлено издание этой книги на китайском языке. Путеводители Романовского увековечили опыт наших первых исторических экспозиций — в том числе постоянной экспозиции, охватившей все периоды существования города.

Во многом благодаря Иосифу Семеновичу был подготовлен к печати третий том «Истории планировки и застройки Москвы»12 — главного труда Петра Васильевича Сытина, чьи фундаментальные исследования позволяют считать его едва ли не самым выдающимся историком-москвоведом. С 1913 года Сытин возглавлял учреждения, оказавшиеся предшественниками Музея истории Москвы, — Музей московского городского хозяйства и, уже в советское время, созданный на основе его фондов Московский коммунальный музей.

Впоследствии Петр Васильевич вынужден был оставить руководство музеем, но до конца своей жизни продолжал так или иначе участвовать в его делах. Мне довелось поработать с ним над многими музейными и москвоведческими вопросами — и в ученом совете, состав которого никогда не мыслился без Сытина, и в библиографической секции, где он председательствовал и для заседаний которой мы вместе намечали книги, подлежавшие обсуждению.

Из его собственного научного наследия в качестве более всего связанных с музеем и одновременно наиболее значительных работ отметим первые два тома «Истории планировки и застройки Москвы», которые представляли собой также два первых выпуска «Трудов» нашего музея13, то есть положили начало этой небольшой, но солидной в научном отношении серии из восьми выпусков.

Например, четвертым выпуском был «Гоголь в Москве» Бориса Сергеевича Земенкова. Помимо всех адресов великого писателя и детального перечня домов, которые он посещал, книга дает всю картину московской литературной, да и вообще культурной жизни 1830-х — начала 1850-х годов14.

Случилось так, что Романовскому выпало готовить к изданию и книгу Сытина, и материалы Земенкова. Как уже было сказано, под руководством потерявшего зрение Петра Васильевича и при участии его дочери, Натальи Петровны Сытиной, Романовским редактировался и издавался третий том «Истории планировки и застройки Москвы». По разным причинам выход уже готовой книги задержался, и она увидела свет лишь четыре года спустя после кончины автора. А еще несколькими годами раньше также под редакцией Романовского появилось посмертное издание исследований Земенкова, скончавшегося в 1963 году, — книга «М. С. Щепкин в Москве»15.

Постоянный участник наших ученых советов, Борис Сергеевич прошел сложный жизненный и творческий путь: в юности был ранен на Гражданской войне, писал стихи и картины в духе авангардизма 1920-х годов, а со временем занялся исследованием мемориальных московских домов и подмосковных усадеб, став при этом первооткрывателем множества исторических и литературных памятников. Как художник он делал в их отношении то же, что Аполлинарий Васнецов — в отношении Средневековья. На основании скрупулезного изучения старых чертежей и планов им восстанавливался первоначальный облик перестроенных или вовсе исчезнувших зданий, помнивших в своих стенах знаменитых русских писателей.

Эти работы, за исключением небольшого их числа, вошли в изобразительный фонд Музея истории и реконструкции Москвы — частью купленные у самого художника, частью переданные его вдовой, Галиной Леонидовной Владычиной. Вскоре после кончины Земенкова она написала мне письмо16, в котором просила принять на хранение личный архив москвоведа и приобрести у нее его книги, а также коллекцию старинных видовых открыток, посвященных главным образом московской тематике. Так практически все наследие Бориса Сергеевича оказалось в нашем музее.

В отличие от пейзажа Земенкова, который переносит в прошлое, картины целого круга живописцев, сложившегося вокруг музея, отражали жизнь современной столицы. Существовала, например, группа пейзажистов — членов Союза художников, совершавшая для зарисовок поездки по городу на автобусе. Одним из участников этих творческих путешествий был Николай Яковлевич Соколов, который раньше других начал сотрудничать с музеем, а через какое-то время привел к нам и своих товарищей. Следя с тех пор за результатами их работы, мы стали приобретать посвященную Москве графику Николая Николаевича Волкова, Владимира Валериановича Богаткина, Антонины Алексеевны Ромодановской и вошедшего позднее в ученый совет музея Георгия Васильевича Храпака.

С Юрой Храпаком меня связывали впоследствии и личная дружба, и музейные мероприятия. Запомнилась его помощь при подготовке экспозиций, его вклад в создание передвижных художественных выставок. Выступал он и перед посетителями — мог часами рассказывать об увиденном на московских улицах, делился своими замыслами, а через какое-то время уже можно было любоваться их воплощением в его работах. Основная часть этих работ тогда же оказалась в нашем изобразительном фонде17.

Много значило для пополнения фонда знакомство и сотрудничество с Надеждой Сергеевной Бом-Григорьевой18. Как художницу ее привлекали тихие московские уголки и переулки, а как знаток Москвы она с интересом посещала заседания наших ученых советов. Больше слушала, чем выступала. Любовь к городу и его истории проявлялась у нее в творчестве. Ее поэтические зарисовки и гравюры несут в себе особое, личное отношение к улицам и домам.

Среди тех, кто способствовал формированию в музее художественных коллекций, были и признанные мастера, чьи имена широко известны. В этом смысле очень удачным оказался наш визит в мастерскую Кукрыниксов, где нам — кажется, как раз с Николаем Яковлевичем Соколовым — разрешено было отобрать для музея несколько рисунков, в том числе карикатур, на московские сюжеты.

Столичные сценки приобрели мы и в другой известной мастерской. Несколько своих полотен уступил нам Юрий Иванович Пименов — в частности, «Новые номера», «Перед танцами» и «Прозрачный зонтик». К ним он также прибавил картины, посвященные Москве 1941 года.

Центру города в районе Кремля и обновленной перестройками Пресне посвятил большую часть из принятых от него в музей пейзажей Вадим Александрович Меллин. Свои городские этюды предлагал нам и друживший с Меллиным Виктор Яковлевич Коновалов. При мне же появилась в фондах живопись Константина Гавриловича Дорохова и Бориса Степановича Жаркова, представлявшая как центр, так и окраины Москвы.

Суриковскую и васнецовскую тематику продолжил Андрей Петрович Горский, написав для нас «Конец вольности стрелецкой»19 и «Рассвет. Москва XVII века». Кабинет директора долгое время украшался его «Василием Блаженным» — из находящегося в музее триптиха «Красная площадь».

Карл Карлович Лопяло развивал традиции Аполлинария Васнецова в направлении графической реставрации древнего облика столицы. Его оригинальная авторская манера хорошо узнаваема. Для своих реконструкций он использовал материалы авторитетнейших исследователей старинной архитектуры — таких, как Игорь Эммануилович Грабарь и Петр Дмитриевич Барановский. Помимо того, в основу ряда его работ легли разработки нашего музейного археологического отдела во главе с А. Г. Векслером.

Событием в жизни музея становилось появление в наших фондах каждого старинного шедевра, особенно если это было произведение видного художника, и чаще всего такое поступление оказывалось радостным сюрпризом.

Разве могли мы, например, ожидать подарка из Франции? Между тем получаем вдруг большой конверт с такими же большими цветными фотографиями. На снимках — известная панорама Акари-Барона, снятая в 1840-х годах с «Ивана Великого». Местонахождение подлинной акварели не было известно никому, вещь считали утраченной. Вскоре приходит сам отправитель: «Интересует вас оригинал?» Какой там «интересует»! У нас просто язык отнялся. «Я вам его дарю».

Получилось следующее. Еще в начале века, опасаясь погромов, из России эмигрировала еврейская семья Юдович. Один из ее младших представителей возглавил со временем во Франции крупную нефтяную компанию «Миролин». Коммерческое партнерство с Советским Союзом побуждало его часто бывать и в Москве, и в Ленинграде. Надо думать, что благородное влечение к меценатству соединилось в нем с живыми детскими воспоминаниями, памятью о стране, откуда его увезли еще ребенком. Так или иначе, перед каждым своим приездом в Россию он покупал в парижских комиссионках работы русских художников и дарил их то Третьяковке, то Русскому музею.

Именно этим человеком и оказался наш даритель20. Увлекаясь миниатюрой, он был хорошо знаком со многими коллекционерами и антикварами. Случилось, что кто-то из таких его парижских знакомых, исключительно, как он рассказывал, по старой дружбе показал и предложил ему всеми потерянного Барона. Посетив очередной раз Москву и узнав о нашем существовании, он решил, что панорама города никому не придется более кстати, чем городскому музею.

Пообещав оформить листы для вручения, удивительный посетитель уехал, а в следующий свой визит привез их в роскошной, обтянутой темно-зеленым сафьяном папке с завязочками цветов французского флага. Шедевр, чью подлинность подтвердили специалисты, нуждался в реставрации, и когда после ее проведения мы пригласили мецената взглянуть на его преображенный подарок, он увидел разницу и пришел в полный восторг.

Но если панорама Барона была нам, можно сказать, торжественно преподнесена, то с Айвазовским пришлось проявить расторопность самим. На картину «Вид с Воробьевых гор» обратил наше внимание архитектор Григорий Самойлович Дукельский, часто выступавший у нас на музейном ученом совете. Однажды он рассказал, что видел в Управлении архитектуры полотно прославленного мариниста с самым, мол, что ни на есть московским пейзажем, но состояния прескверного, порванное, и что вроде как дела до него никому нет. Мы обратились к главному архитектору Москвы, должность которого исполнял тогда Александр Васильевич Власов. Он согласился на передачу, в Моссовете удалось быстро подписать решение — и вот «Чаепитие на Воробьевых горах» (другое название картины. — Д.Я.) уже восстанавливается руками музейных реставраторов. Когда ценнейшая живопись была приведена в порядок, «Вечерняя Москва» напечатала заметку о возрожденной жемчужине. Прочитав, архитекторы спохватились, но аннулировать решение о передаче было уже нельзя — Иван Константинович (Айвазовский, то есть его пейзаж. — Д.Я.) остался в музее.

Попадая к нам, картины, бывало, обретали вторую жизнь в результате не только их реставрации, но и прежде всего извлечения из неизвестности. Пример тому — «Гончары» Николая Васильевича Неврева. Владелец жил в маленьком деревянном домике — характерном старом домике арбатских переулков. Творение известного передвижника стояло за печкой, заслоняя полстены крохотной комнатенки. Стесненный в ней университетский преподаватель не переставал торопить нас с покупкой, жалуясь, что картина не дает и повернуться. Разумеется, мы пошли ему навстречу21.

Еще несколько уникальных исторических реликвий Арбат подарил музею при прокладке проспекта Калинина. В начале 1960-х годов началось выселение тех арбатских старожилов, чьи дома обрекались новой магистралью на снос. Узнав об этом, мы предприняли в расселяемый район ряд экспедиций. В домоуправлениях были проведены беседы, в подъездах расклеены объявления, и к предупрежденным жителям двинулись наши сотрудники.

Посетив уже не одну квартиру, они попали наконец к потомкам Анастасии Алексеевны Вербицкой, известной романистки конца XIX — начала XX века. Произведения ее до революции пользовались огромной популярностью и представляли собой заметное явление в культурной жизни Москвы. Наследники писательницы готовились к переезду, собираясь перевозить и ее личный архив. Экспедиции удалось договориться о его покупке, в результате чего в музейный документальный фонд поступили переписка и рукописи Вербицкой, включая нашумевший в 1910-е годы роман «Ключи счастья».

Другим уникальным приобретением музея в ходе тех же его арбатских экспедиций стал альбом Василия Васильевича Фохта — бесценный как в художественном, так и в историческом отношении памятник. Фохт был военным инженером и прекрасным рисовальщиком. В 1840-х годах он служил на Кавказе и повсюду возил с собой небольшой походный альбом. Листы его Фохт постепенно заполнял своими набросками, используя для этого чернила и карандаш. Кроме того, талантливый офицер прекрасно писал акварелью — в альбом была вложена целая стопка мастерски выполненных акварельных миниатюр («В Тифлисе», «Русский военный лагерь», «Эльбрус», «Кабардинец» и многие другие). И манера, и тематика работ Фохта живо напоминают лермонтовские рисунки. Участвуя в тех же событиях, что и великий поэт, он изображает быт армейского лагеря, русские и кавказские типы, перестрелки, кавалерийские схватки и, наконец, известную битву при Валерике. Могила Грибоедова в Тиф­лисе, городские и горные пейзажи, чертежи укреплений и даже зарисовки животных — все, что интересовало художника как военного инженера или просто попадалось ему на глаза, тут же отображалось в его своеобразном дневнике-этюднике. Надпись в начале альбома, сделанная, вероятно, кем-то из боевых товарищей Фохта, сообщает о его гибели в 1845 году в Чечне («погребен в Герчем-ауле»).

К сожалению, исследование этих кавказских этюдов не успел предпринять Ираклий Луарсабович Андроников — виднейший литературовед и писатель, кропотливый исследователь творчества и жизни Лермонтова. Андроников входил в наш ученый совет и всегда следил за находками музея, поэтому, едва просмотрев рисунки Фохта, он сразу загорелся заняться ими как памятником его любимой эпохи.

Очень важным для меня музейным мероприятием, которое пригласили провести как раз Ираклия Луарсабовича, было заседание библиографической секции ученого совета, посвященное только что вышедшей книге «Памятники литературной Москвы»22. Художник Алексей Иванович Мищенко выполнил для этого издания большую серию гравюр — своего рода графических портретов мемориальных домов, а текст был составлен мною и Виктором Васильевичем Сорокиным.

Наше сотрудничество и дружба с Сорокиным, библиографом Московского университета, начались задолго до моего назначения в музей и прихода туда Виктора Васильевича в качестве члена ученого совета. Недавно демобилизованный, один из первых инспекторов по охране исторических памятников, я нашел в нем верного товарища по выявлению, защите и реставрации мемориальных зданий и квартир, а также могил и надгробий23.

После того как при Новодевичьем монастыре удалось собрать москвоведов и сплотить их в некий актив по изучению и охране памятников, направления деятельности были между его участниками в какой-то степени разделены: Земенков взял дома, кто-то — революционные места, что-то взял на себя Сытин, а нам с Сорокиным достался некрополь. То есть и музей, и книга оказались для нас уже продолжением общей работы, начатой с контроля над сносом надгробий и забот по их ремонту, составления паспортов на знаменитые дома и установления на них мемориальных досок — словом, со всего того, что, по присказке участников актива, «пошло от Новодевичьего»24.

Не без волнения ожидая отзыва Андроникова (о книге «Памятники литературной Москвы». — Д.Я.), мы все же были уверены, что подготовили добротное издание. И действительно, свой доклад он начал словами: «Если бы я захотел подарить москвичу какую-нибудь книгу, я подарил бы “Памятники литературной Москвы”». Впрочем, мнения нам тогда довелось услышать разные. Ученый совет обсуждал, поправлял, отмечал недочеты25. Среди говоривших участников заседания выступила с комментарием и Мария Юрьевна Барановская — тот самый человек, который познакомил меня с Сорокиным и которого я вспоминаю как еще одного своего проводника в историю Москвы.

Супруг Марии Юрьевны, выдающийся архитектор-реставратор Петр Дмитриевич Барановский, работал, кстати, кроме прочего, и над реконструкцией Английского двора в Зарядье — будущего филиала Музея истории Москвы. Сама Барановская, научный сотрудник Исторического музея, специализировалась на портретной живописи, в том числе на иконографии декабристов и пушкинского окружения, считалась в этой области одним из наиболее авторитетных экспертов и, как шутил Андроников, знала XIX век в лицо.

Наше общение началось с ее научных консультаций и организационной помощи, в чем я как инспектор по охране памятников до накопления некоторого опыта очень нуждался. Две главные историко-краеведческие темы Барановской — охрана московского некрополя и судьбы декабристов — стали для нас со временем общими и продолжали нами развиваться в Музее истории и реконструкции Москвы. По инициативе Марии Юрьевны, которая в течение многих лет участвовала в деятельности музейного ученого совета, к «Трудам» музея прибавился очередной, восьмой выпуск — сборник «Декабристы в Москве»26. Разумеется, в числе авторов были и мы. Барановская выступила со статьей о декабристе Владимире Штейнгеле, Сорокин написал о московском литературном «Обществе громкого смеха» (в соавторстве с А. Г. Грумм-Гржимайло), а я опубликовал результаты своей работы и исследований, связанных со старыми кладбищами, — «Московский некрополь декабристов».

Особую солидность придавало этому выпуску имя Юлиана Григорьевича Оксмана. Признанный пушкинист и декабристовед осуществлял общую редакцию сборника и печатал в нем свой очерк о влиянии декабристских традиций на Белинского. Однако из-за его же категоричности при подготовке издания возникла ситуация, грозившая срывом всего дела. Чем-то недовольный в статье Барановской, Оксман наотрез отказался подписывать к печати выпуск с ее работой. Но ведь именно Марией Юрьевной эта книга была задумана, и не допустить к участию в сборнике инициатора его создания было для нас, конечно, немыслимо. Мне стоило немалых усилий добиться с обеих сторон уступок: Барановскую уговорить на сокращения, а Оксмана — одобрить наш коллективный труд.

Несколькими годами раньше положительным отзывом другого именитого деятеля культуры, академика Игоря Эммануиловича Грабаря, украсился шестой выпуск музейных «Трудов» — монография Владимира Николаевича Москвинова «Репин в Москве»27. Чтобы договориться с почтенным искусствоведом о небольшой рецензии, мы с Михаилом Григорьевичем Рабиновичем поехали к Грабарю на дачу в Абрамцево. Приезжаем, проходим двор, затем дом, и на веранде находим пожилую чету, трогательно сидящую за пианино под одним наброшенным на плечи пледом: Игорь Эммануилович музицировал с женой в четыре руки. Он сразу заинтересовался рукописью и вскоре написал для книги предисловие, в котором хвалил и необычный подход к теме, и использование новых источников28.

В районе Измайлова жил писавший об этой исторической местности Василий Павлович Кругликов — еще один интересный автор, сотрудничавший с нашим музеем. Он был рабочим, трудился на предприятии и при этом изучал историю бывшей царской вотчины, исследовал ее застройку. В результате он посвятил Измайлову две книги — сначала вышла небольшая, тонкая, затем последовало и расширенное издание29.

В музее появлению такого рода книг посвящались заседания библиографической секции ученого совета. Среди регулярных участников заседаний бывали у нас и довольно известные профессиональные литераторы. Например, поэт и литературовед Николай Сергеевич Ашукин, знаменитый книгой «Крылатые слова» и много писавший в качестве москвоведа — его книга «Москва в жизни и творчестве А. С. Пушкина» справедливо считается одним из лучших исследований пушкинской Москвы30.

Часто приходил Владимир Германович Лидин — писатель, можно сказать, очень московский — и по своим литературным интересам, и по своим творческим связям. Один из его очерков посвящен Борису Сергеевичу Земенкову. Земенков, Лидин, Ашукин и Романовский составляли кружок писателей совершенно в духе XIX века, причем кружок исключительно колоритный — и дружескими отношениями, и общей любовью к московской старине.

В числе ярких писателей-москвоведов, украшавших своим участием заседания нашей библиографической секции, особо выделю Павла Ивановича Лопатина, автора книги «Москва. Очерки по истории великого города». Мое первое с ним знакомство произошло в ту пору, когда он уже начал работу над своим трудом, а я еще ходил в школу, дружил с его сыном, и Павел Иванович доставал для нас билетики в радиокомитет на чтения «Маугли» (что это было за мероприятие, сказать сейчас трудно. — Д.Я.). Мы жили в одном дворе в районе Марь­иной Рощи31, и, помню, злые языки сплетничали, что он, дескать, пишет с помощью клея и ножниц. Верно, какие-то кем-то виденные у него газетные вырезки послужили пищей для болтовни и насмешек.

Сын инженера-теплотехника, я в те годы, конечно, не мог предвидеть второго периода нашего знакомства, как не мог представить себя ни историком, ни директором музея. Между тем как раз в этом качестве мне и пришлось встретиться вновь с прежним нашим соседом, расширившим к тому времени свои первые москвоведческие опыты до фундаментального издания32.

Собственно, по подсказке и настоянию Лопатина мы с Михаилом Марковичем Шегалом — моим в музее заместителем по научной части — взялись за книгу «Москва в вопросах и ответах». Ее первые три издания вышли под нашим общим псевдонимом В. Двойнов и под названием «Знаете ли вы?» («Москва в вопросах и ответах» стояло в подзаголовке). Четвертая брошюра, изданная, как и предыдущие, «Московским рабочим», получила в качестве названия прежний подзаголовок, я подписался своей фамилией, а Михаил Маркович — псевдонимом Синютин33

 
sohbet hattıelitbahiselitbahisbetgrambetgramgaziantep suriyeli escortelitcasinocuracao lisansli bahis sitelericanlı casinogebze escortkonya escorthttps://digifestnyc.com/https://restbetgiris.co/https://restbettakip.com/https://betpasgiris.vip/https://betpastakip.com/beylikdüzü escortbetgrambetgrambetgrammetroslotmetroslotelitbahiselitbahiselitbahisguncel.comelitbahisgiris.net/elitbet.commersin web tasarımelitbahiselitbahis videoelitbahis videoelitbahis