Поиск

«Дух Москвы сохранится…»

«Дух Москвы сохранится…»

Вшивая горка. Фотография из альбома. 1884 год


Церковь Николая Чудотворца на Болвановке

Одно из последних интервью Владимира Брониславовича Муравьева (1928–2020).

От редакции

30 сентября нынешнего года ушел из жизни известный писатель, историк, москвовед, общественный деятель Владимир Брониславович Муравьев. В некрологе, опубликованном на сайте roskraeved.ru, о нем, в частности говорится:

«Особое значение в научной и литературной работе Вл. Б. Муравьева имеет москвоведческая тема. Владимир Брониславович — автор десятков книг, путеводителей, очерков, статей, ставших классикой современного москвоведения. <…> Из-под его пера выходили работы, связанные с культурой Москвы, с московской литературой, фольклором, легендами и преданиями, с историей отдельных районов, улиц, зданий, с городской топонимикой. Китай-город, Никольская, Тверской бульвар, Страстная площадь и ее памятники, Красные ворота, Сухарева башня — вот далеко не полный перечень сюжетов москвоведческих работ Вл. Б. Муравьева. <…>

В своем творчестве Вл. Б. Муравьев отдал дань уважения знаменитым москвичам и исследователям города — Н. М. Карамзину, И. Е. Забелину, Б. С. Земенкову, своему учителю А. Ф. Родину и другим.

Неоценимый вклад Владимир Брониславович внес в развитие современного краеведческого движения. Он — один из инициаторов возрождения
в 1990 году и бессменный руководитель до последних дней жизни краеведческого общественного объединения “Старая Москва”, продолжающей традиции знаменитой “Старой Москвы” (1909–1930), возникшей еще при Императорском Московском археологическом обществе. <…>

Значительны его заслуги не только в изучении и популяризации, но и в сохранении и возрождении культурного наследия Москвы. Он всегда занимал активную гражданскую позицию, деятельно участвовал в работе Московского городского отделения ВООПИиК, комиссии Союза писателей по охране памятников, ученого совета Музея истории Москвы, экспертной общественной комиссии при главном архитекторе Москвы, комиссии по наименованию улиц при правительстве Москвы. <…> Бескомпромиссный защитник московской старины, Вл. Б. Муравьев инициировал многие общественные проекты по спасению от разрушения и реконструкции памятников Москвы. Особой благодарности заслуживает его вклад в возрождение исторической топонимики столицы и возвращение на карту города старомосковских названий улиц, площадей, переулков».

От себя добавим, что Вл. Б. Муравьев активно поддерживал воссоздание «Московского журнала» и в первый год его выхода (1990) являлся членом редколлегии, а также на протяжении многих лет — нашим автором. Сегодня светлой памяти Владимира Брониславовича мы посвящаем две публикации. Ниже печатается запись его беседы с обозревателем газеты «Вечерняя Москва» Ольгой Игоревной Кузьминой, которая состоялась в преддверии 90‑летия классика москвоведения — летом 2018 года. В разделе «История, истории…» помещена переработанная и дополненная редакцией статья Вл. Б. Муравьева «Декабристы в Москве».

Ольга Кузьмина. Владимир Брониславович, из современных москвоведов вы, можно сказать, главный лирик и романтик. Никогда не задумывались, откуда в вас такая любовь к нашему городу?

Владимир Муравьев. Не задумывался. Из детства, полагаю. Я родился на Вшивой горке…

О. К. Ой, подождите. Объясните наконец — она Вшивая или Швивая? Сама на старой карте видела именно такое название.

В. М. Да Вшивая, конечно! Ну а Швивой ее именовали для благозвучности. В XIX веке еще писали: «Открывается прекрасный вид на Вшивую горку». Там был большой базар, который называли вшивым — но не из-за обилия на нем вшей, а потому что торговали на этом базаре всякой мелочью, незначительными и дешевыми товарами… Так вот, я родился неподалеку от церкви Николы на Болвановке. Сама Болвановка шла с низу до верха горки. Много есть версий, от чего Болвановка получила свое название. По основной, тут было когда-то капище с идолами, то бишь болванами. Говорили также: может, в той местности болванки какие-нибудь использовали — шапки шили, еще что-то. Но мне версия про идолов кажется более правильной, поскольку в Москве именно это место — самое старое, самое древнее. Здесь и находилось первое московское поселение. Так что я родился на капище! К слову сказать, археолог Рабинович1, в мою бытность студентом у нас преподававший, позже рассказывал, что вел раскопки неподалеку от высотки на Котельнической набережной. Они докопались до XII века, и, оказывается, тогда уже поселение существовало.

О. К. Значит, это место вас любовью к Москве зарядило?

В. М. Может быть… Так или иначе, там я и вправду чувствовал себя очень хорошо. Мои предки когда-то жили под Вязьмой на Смоленщине, были крепостными помещика Белкина. Пришли французы, и после войны Белкин перебрался в Москву, прихватив с собой и моего прапрадеда — дворового мальчика. Так мы стали москвичами. Жил я с мамой вдвоем, она работала, а меня, еще маленького, в основном предоставила самому себе, ну и бродил я, где хочется… Да, это место всегда было для меня особенным, я неизменно это чувствовал, хотя подобное трудно объяснить… Что интересно — наибольшее внимание к этим местам проявляли два академика, тоже рожденные неподалеку: Рыбаков и Тихомиров2. Историк Виктор Васильевич Сорокин3 рассказывал, что не раз там встречал Рыбакова, например, и тот говорил, что ходит сюда, чтобы «набраться духу». Я-то академика понимаю, а вот как другим объяснить… Не очень уверен, что получится. Что-то там такое было… дух, дух особый! Капище! Мама моя, учительница начальной школы, иногда, конечно, находила кого-нибудь, чтобы за мной приглядывать, однако каждый раз ненадолго, поскольку это требовало пусть небольших, но денег, и основную часть времени я, повторяю, рос, по сути, беспризорно, сам по себе. Мы с мальчишками шатались по родным местам или отправлялись на долгую прогулку. Случалось, доходили до Исторического музея.

О. К. От Исторического музея дух захватывало?

В. М. Тогда нет. Там работали бесплатные кружки, и я даже пошел в один из них перед самой войной. Но было как-то ужасно скучно, занимались тем же, чем в школе, разве что чуть пошире оказалась программа. А еще строили из пластилина какой-то замок — кстати, после войны я его в Историческом видел.

О. К. А вы хулиганистый были?

В. М. Представьте, нет. Я был тощий ужасно, за что получил кличку Шкелет, со шпаной знался, конечно, но сам особо не озорничал. Мне очень нравилось ходить по нашим дворам, закоулкам. Они были особые — не такие, как, скажем, на недалекой Таганке, не проезжие, не проходные: в них просто жили… Знаете, что помню еще? Однажды — мне было лет шесть — я вышел из дома и увидел женщин, идущих к церкви. Одну, слепую, вели под руки. И вот когда мы поравнялись, она вдруг на меня посмотрела. Меня навсегда поразил этот взгляд — взгляд слепой. А в 1993 году я в Троице-Сергиевой лавре купил брошюрку про Матрону Московскую, открыл — и оттуда на меня глянуло все то же удивительное лицо… Да, это была Матрона. Жила она неподалеку — на Николоямской улице.

О. К. Снимала угол?

В. М. Ничего она нигде не снимала, не было у нее денег, всюду ютилась из милости, на Николоямской — у священника. Я ее запомнил на всю жизнь, она очень отличалась от окружающих…

О. К. В школу вы поступили там же, на любимой горке?

В. М. Нет, мама пошла работать в школу № 613, что на Чистых прудах, в Харитоньевском переулке, и меня забрала с собой. В эвакуацию нас сначала не взяли — просто не хватило места в увозившей народ машине. Начальство уехало еще раньше… Тут маме стало непросто. Она работала, а я учиться расхотел вовсе, прогуливал, но, правда, очень много читал, в основном книги не по возрасту.

О. К. Например?

В. М. «Декамерон» раздобыл…

О. К. Прекрасная книга для мальчика пятого-шестого класса!

В. М. И не говорите! С ней скандал вышел: я ее дал почитать однокласснику, а он попался, повели нас к директору, вопрос об исключении из школы встал, кошмар… Спасло, наверное, то, что я был учительским сыном. Примерно тогда же преподавательница истории сказала, что в районе начал работать Дом пионеров, где есть различные кружки. Ну, я и пошел, толком не зная, зачем. Один из кружков — «Москва военная» — вел Александр Феоктистович Родин — удивительный педагог, начавший заниматься воспитанием трудных подростков еще до революции, а потом получивший опыт работы с беспризорниками. У него на занятиях было очень интересно, я и остался. Тут и началось мое более или менее осознанное изучение Москвы. Теперь я и школу прогуливал не просто так, а со смыслом — гулял по столице! Первый свой доклад о Москве делал на кружке уже после войны, в 1947 году. Нищета была, идти практически не в чем. А ребята в кружке занимались разные, в том числе и из семей небедных. Спасла положение моя тетя Настя: она работала на заводе уборщицей, и ей выдали там новый халат, вот в нем я на доклад и отправился.

О. К. Значит, примерно тогда Москвой и заболели — в этом кружке?

В. М. Мне не очень нравится слово «заболели», я просто ею проникся и ею жил. Много происходило интересного. Например, члены «Старой Москвы»4 — Миллер, Виноградов5 — тогда поднимали вопрос о праздновании юбилея столицы, и Сталин решил праздновать. Это, конечно, нужно было делать. Я тогда уже задумывался о реальном возрасте нашего города. Но привлекали меня не столько чистые исторические данные, сколько детали быта прежних времен. Ведь краеведение — это в основном как раз быт, легенды, просто живая жизнь. На общемосковских городских конкурсах я получал несколько раз первые премии за свои заметки о городе, о своей любимой горке в том числе. Тогда, к юбилею, я тоже написал историю. В то же самое время Тихомиров пришел к выводу, что Москва значительно старше обозначенных официально восьми столетий и что уже в VIII–X веках это был крупный торговый центр. Документально подтвердить сей факт невозможно, но Тихомиров выделил и акцентировал внимание на наиболее правдоподобных преданиях и легендах. Также он опирался на изыскания иеродиакона Тимофея Каменевича-Рвовского6, который еще в XVII столетии утверждал, что именно к этим нашим берегам приплыл внук Ноя Мешех7. Получалось, что Москва и вправду значительно старше, чем официально считалось, и это завораживало меня. Как и вопросы об участии этрусков в построении Европы, истинное значение постулата «Москва — третий Рим»… Шрифт этрусков, например, был кириллическим и использовался задолго до появления славянской письменности. Да и исследования Тадеуша Воланского8, ставшие доступными благодаря Егору Ивановичу Классену9, о котором я тоже писал, подбрасывали новые интригующие загадки. Все подводило к тому, что Москва развивалась еще в дохристианский период — разве это могло оставить равнодушным? Конечно, точного года основания Москвы нет и быть не может. Академик Тихомиров добрался до больших исторических глубин, и мне нравилось туда погружаться. Кстати, совсем недавно выяснилось, что Чаянов10, человек энциклопедический и точно один из самых умных исследователей Москвы, говорил: ее историю нужно начинать с аргонавтов. Вот тоже тема… Но это из современных моих размышлений. Тогда же все шло так, как рассказываю. А потом я сел…

О. К. Да, Владимир Брониславович, об этой части вашей жизни хотелось бы расспросить поподробнее. За что вас посадили?

В. М. Знаете, в послевоенные годы, когда мы уже вернулись на мирные рельсы, оказалось, что государство наше классово очень несовершенно: были бедные, были богатые — торговцы, партийная элита… В подобной ситуации неизбежны пересуды, выражения недовольства. Возникали даже тайные общества недовольных. Нас с моим приятелем по кружку взяли за организацию именно такого общества, хотя общества не было — мы только лишь вели разговоры об этом. А еще я писал стихи, и одна девушка сообщила куда надо, что они носят антисоветский характер… Приятелю дали срок побольше, у него отца расстреляли к тому времени, что усугубляло вину. А я получил пять лет по 58-й статье.

О. К. Печально знаменитая статья… Значит, вы вообще ни за что сели. Страшно было?

В. М. Нет, совсем не страшно. На Лубянке никто меня не пытал, ничего такого. Следователь даже о консультации попросил по вопросу, связанному, помню, с историей партии… А правда ваша в том, что сел ни за что. Но, как говорится, за дело у нас посадили только декабристов, да и то могли бы не сажать… Словом, приятель мой поехал в один лагерь, я — в другой, в Вятлаг. Там отбывали срок крупные уголовники, но к ним подсаживали и политических — грамотных. Я был грамотным, меня определили для начала счетоводом. Кстати, забавно: пару лет назад моим соседом по больничной палате оказался вор в законе. Когда он услышал, где я сидел, то проникся уважением колоссальным — ну как же, в этом лагере весь цвет уголовного мира отметился! В 1950 году при зоне решили устроить начальную школу для детей работников Вятлага, и меня туда направили воспитателем.

О. К. Отлично: заключенного — в воспитатели. Нет, вы воспитатель наверняка чудесный, я просто об извращенной логике…

В. М. Да, забавно. Учила ребят учительница, а я так… воспитывал, одним словом. Любопытно было, кстати, наблюдать влияние среды на жизнь и сознание этих детей. Знаете, какая любимая игра была у них? Они «ловили беглого»… До этого я еще коней пас, конюхом работал, уже из школы меня перевели на железную дорогу — сначала обходчиком, потом рабочим. А потом умер Сталин, и началась амнистия. Я возвращался в Москву поездом, в кармане — какая-то мелочь… На первой же станции бросился к ларьку и купил книгу. Про Баумана, из серии «ЖЗЛ». С ней домой и приехал.

О. К. Вы так спокойно об этом рассказываете… Ну хорошо, а дальше?

В. М. К тому времени я уже оттрубил два курса в пединституте11, но решил вуз сменить и пойти во всесоюзный педагогический12. Тетя Настя тогда жила в одной квартире с родителями Олега Басилашвили, и его мама пообещала поговорить с преподавателями перед моим поступлением. Но придя на экзамены, я встретил там, по сути, коллег: многие профессора тоже сидели, так что… В общем, поступил сразу на третий курс без всяких проблем. Однако педагогом в прямом смысле слова быть не очень хотел. Я писал стихи, причем, по отзывам, вполне хорошие. Начал потихоньку их печатать. В лагере моим соседом по нарам оказался вор-домушник, симпатичный такой мальчишка, мариец. От нечего делать я потихоньку с его помощью выучил марийский язык. После попробовал переводить с марийского — получилось. У них же очень интересный фольклор, песни… А тут оказалось, что во всей Москве никто марийского не знает, и меня взяли в газету «Литература и жизнь» — писать рецензии на марийские книжки. Показал свои стихотворения в «Детгизе», начал с ними сотрудничать. Потом мне предложили написать про Карамзина, а я в лагере усвоил правило: что бы тебе ни предлагали — отказываться нельзя! Взялся. Под юбилей Карамзина было напечатано мое предисловие к «Бедной Лизе». Позже вступил в Союз писателей как переводчик. При нем действовала секция культуры, в московском отделении которой велась работа по переименованию столичных улиц — борьба за возвращение их исторических имен… Все шло одно за другим. Начал печататься и в «Московском рабочем». Из предисловия к «Бедной Лизе» в итоге выросла большая книга о Карамзине, вышедшая в серии «ЖЗЛ». Но постепенно я все равно вернулся к московской тематике.

О. К. А что для вас стало какой-то особой радостью?

В. М. То, что я выпустил первый сборник стихов репрессированных13, конечно.

О. К. Не могу не спросить… Москва очень сильно меняется. Как вам эти изменения?

В. М. Знаете, преобразования Москвы закономерны. Вот есть Арбат, но и нет Арбата — того, старого, как у Окуджавы (при том, что Окуджава понимал Арбат тоже, на мой взгляд, ограниченно). Хотя идея и дух Арбата живут! Это очень тонкие, трудноуловимые вещи. Для меня Арбат — особый уголок Москвы. Жена моя, Заяра14, — арбатская, и Арбат жил в моем покойном друге Сигурде Шмидте15. Все меняется, да, но должны сохраняться ощущения, воспоминания, предания — дух! Дух Москвы сохранится и никуда не уйдет. Любой тупик можно оживить воспоминаниями! Пушкин бесконечно повторял, что родился на Арбате, и дух его там, конечно, обитает.

О. К. А почему, на ваш взгляд, сейчас такой бум интереса к краеведению — в частности, к прошлому Москвы, к истории ее улиц и переулков, к ее легендам?

В. М. Это интерес к культуре в целом. Люди обратились к ней, потому что больше ничего не остается… А легенды… Они удивительны и привлекательны. Рассказывали, например, что когда ломали Сухареву башню, из нее вышел мрачный старик — якобы сам Брюс16. Легенда? Да. Но кто знает!.. Вот недавно слушал передачу по радио на тему истории Москвы, а там вдруг меня назвали последним человеком, который Брюса видел лично. Создается легенда? По всей видимости. Но я ее не опровергаю!

1Рабинович Михаил Григорьевич (1916–2000) — историк, археолог, этнограф, первый руководитель Московской археологической экспедиции (1946–1951). Здесь и далее — примеч. ред.

2Рыбаков Борис Александрович (1908–2001) — археолог, исследователь славянской культуры и истории Древней Руси. Тихомиров Михаил Николаевич (1893–1965) — историк-славист, специалист в области истории и культуры России X–XIX вв.

3Сорокин Виктор Васильевич (1910–2006) — краевед, библиограф, историк, один из основателей Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (1965).

4«Старая Москва» (Комиссия по изучению старой Москвы) — краеведческое объединение, существовавшее в 1909–1930 гг. и воссозданное в 1990 г. под председательством Вл. Б. Муравьева.

5Миллер Петр Николаевич (1867–1943) — москвовед, в 1923–1929 гг. возглавлял комиссию «Старая Москва». Виноградов Николай Дмитриевич (1885–1980) — архитектор, реставратор.

6Тимофей (Каменевич-Рвовский) — иеродиакон Холопьего монастыря (на р. Мологе). Написал повесть о семи мудрецах (1692), историю греко-славянскую (1684) и о начале славяно-российского народа, летопись о начале Москвы» (Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. XXXIII. — СПб., 1901).

7Мешех (Мосох) — библейский персонаж, шестой сын Иафета, внук Ноя. В ранней русской историографии сходство имени Мосох и ойконима Москва породило активно культивируемую гипотезу о московитах как потомках Мешеха.

8Воланский Тадеуш (1785–1865) — польский археолог, филолог, славянофил. Настаивал на славянском происхождении этрусков и ряда других древних цивилизаций.

9Классен Егор Иванович (1795–1862) — российский литератор и педагог немецкого происхождения, сторонник исторической концепции Т. Воланского, автор единственного перевода на русский язык его труда, посвященного славяно-русской истории.

10Чаянов Александр Васильевич (1888–1937) — экономист, социолог, писатель-фантаст, москвовед.

11Московский городской педагогический институт им. В. П. Потемкина.

12Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина.

13Средь других имен (поэты — узники сталинских лагерей). Сборник / Сост. и вступ. ст. Вл. Б. Муравьева. — М., 1990. — Это было первое в нашей стране издание подобного рода.

14Заяра Артемовна (Николаевна) Веселая (1928–2010) — дочь писателя Артема Веселого (настоящее имя — Николай Иванович Кочкуров, 1899–1938). Жила в Кривоарбатском переулке.

15Шмидт Сигурд Оттович (1922–2013) — историк, краевед, педагог, академик Российской академии образования.

16Брюс Яков Вилимович (1669–1735) — потомок выходцев из Шотландии, военный и государственный деятель, инженер, ученый, один из ближайших сподвижников Петра I, прозванный в народе «колдуном с Сухаревой башни».