Поиск

Ученый, археолог и великий историк Москвы

Ученый, археолог и великий историк Москвы

Ф. Кювилье. Вид Оружейной палаты. Литография. 1840-е годы


Перестроенное первое здание Оружейной палаты. Открытка начала ХХ века

К 200-летию со дня рождения Ивана Егоровича Забелина (1820–1908).

Фигура Ивана Егоровича Забелина — особая в отечественной историографии и культуре. Хорошо знавший его правовед, философ, публицист Б. Н. Чичерин писал в воспоминаниях: «Цельная, крепкая и здоровая русская натура, не отделанная внешним лоском, не обработанная европейским просвещением, но честная, прямая и симпатическая. Он выработал себе свой собственный простой и трезвый взгляд на вещи»1. Наш современник, историк и общественный деятель С. О. Шмидт отмечал в начале 2000-х годов: «Он был гениальным самородком, не получившим вообще высшего образования и недостаточно осведомленным о заграничных изданиях. Тем более поразительны его историческая интуиция, его методические прозрения. Это редчайший пример того, когда знаточество аккумулируется в глубокое научное знание»2. В 1918 году один из биографов Забелина, ученый секретарь Исторического музея И. М. Тарабрин сказал: «Весьма вероятно, никем другим не сделано так много для уяснения истории Москвы, как незабвенным ее историком Иваном Егоровичем Забелиным»3.

Московская тема не только доминировала в долгой творческой жизни Забелина — она была для него и самой любимой. Не случайно первые десять печатных работ ученого посвящены Москве. Уже на 60-м году жизни, возвращаясь после долгого перерыва к этой теме и давая согласие взять на себя обязанности главного историографа Москвы, он признавался: «Берусь за дело не из нужды, но по любви к предмету»4. Нельзя не согласиться с самым известным биографом Ивана Егоровича А. А. Формозовым, написавшим: «По своим привычкам, манере поведения, образу мыслей Забелин был типичным москвичом»5.

А родился будущий историк 17 сентября 1820 года в Твери, в семье чиновника городской казенной палаты коллежского регистратора Егора Степановича Забелина, сына сельского священника. Егор Степанович окончил духовную семинарию, «учился <…> с большим успехом и обнаружил большие дарования»6, но выбрал светскую службу и женился вопреки обычаю: его избранница Евдокия (Авдотья) Федоровна была не из духовного сословия, а «благородного звания». Проживали Забелины на окраине Твери в Затьмачье (за рекой Тьмакой) в приходе Никольской, что на Зверинце, церкви (снесена в конце 1960-х годов), где Ивана и крестили. По его воспоминаниям, основанным на рассказах матери, отец «служил очень хорошо <…>, то есть получал достаточное содержание и был на хорошем счету у начальства. Матушка об этом времени говорила как о золотом времени своей жизни. Жили без нужды, в известном довольстве. Водились и лишние деньги, чего впоследствии уже не случалось»7.

В 1821 году Егор Степанович сумел получить место в Московском губернском правлении, семья перебралась в Москву8. С этого времени (с годовалого возраста) и до конца своих дней Иван Егорович Забелин был связан с Москвой практически неразрывно. Как пишет А. А. Формозов, «если собрать воедино месяцы, проведенные ученым на раскопках в Приднепровье и Причерноморье, и недели — в командировках в Петербург и Владимир, вряд ли все вместе они составят больше четырех-пяти лет из прожитых им восьмидесяти восьми»9. Остальные годы жизни Забелина прошли в Москве.

В своих воспоминаниях Иван Егорович пишет, что с 1827 года жил с матерью в отдельной комнате на Молчановке в квартире студентов, которые, уехав на время, поручили Авдотье Федоровне свои вещи. Тогда же отец Ивана получил новую должность в городе Мышкине Тверской губернии, а семья перебралась на Пресню. Авдотья Федоровна поступила в услужение. Здесь жилось впроголодь, детям прислуги приходилось «чуть не со слезами выпрашивать у буфетчика по кусочку ситного хлеба»10.

Небольшой период, около года, был связан с окрестностями старинного города Алексина Тульской губернии, с селом Ботня. В 1827 году Авдотья Федоровна по рекомендации поступила в экономки в имение князя Вадбольского. В это время Иван не только познакомился с крестьянским бытом, с крепостным обиходом, но и, как вспоминал потом, «впервые почувствовал природу, то есть леса, речка, кусты, зеленая поляна потянули к себе мое чувство. <…> Село Ботня мне очень памятно по деревенским впечатлениям, оставшимся мне в утешение на всю жизнь, так полюбил я деревню и деревенское житье»11. Видимо, именно в тот период Иван Егорович и приобрел влечение к миру природы (который тогда его «больше интересовал, чем мир людской»), о чем неоднократно упоминал в дневниковых записях — как, например, в 1867 году: «И теперь я не прочь просидеть все утро над водою лужи или пруда. У меня есть какое-то тайное сочувствие этому миру. Я сосредотачивался в младенчестве над мыслью, что тут живут, тут жизнь. Это меня всегда влекло к уединению, и теперь мои задушевные мечты бродить в лесу, в поле, у воды, смотреть, глазеть»12.

В июне 1828 года Авдотья Федоровна с сыном вернулась в Москву. Здесь родился младший брат Ивана — Петр. А вскоре начались совсем тяжелые времена. Внезапно умер Егор Степанович. Вдове, оставшейся с двумя детьми практически без средств к существованию, оказалось очень затруднительно найти какой-либо заработок. Младенца Петра пришлось отдать в Воспитательный дом (его усыновили под другими отчеством и фамилией, и когда через 12 лет положение семьи чуть улучшилось, Авдотья Федоровна уже не смогла вернуть сына13).

Вообще детские годы Ивана были полны лишений. Мать, добывая копейки на пропитание, бралась за любую работу. Мальчику случалось даже жить у чужих людей. Он прислуживал в небольшой приходской церкви Спаса Нерукотворного Образа в Царицынском переулке близ Пречистенки (более известна по приделу как Пятницы-Божедомская; снесена в 1934 году)14. Много ходил по Москве — Кузнецкий Мост, Петровский парк, Воробьевы горы… «С раннего утра до вечера <…> барахтался в Москве-реке у Крымского моста»15.

Наблюдательный от природы, Иван знакомился с бытом простых людей. И уже тянулся к знаниям. Овладел чтением по духовным книгам, оставшимся от отца, учил латинские слова (узнавал их от детей дьячка Спасской церкви), у Ильинских ворот, накопив гривенник, иной раз покупал книжки16. Правда, позже признавался: «Книгочтение [в юные годы] было для меня занятием скучным и положительно бесполезным, как я и убедился впоследствии, иногда принуждая себя читать и читать»17. При этом он с детства обладал склонностью к мыслительной деятельности, к аналитической работе ума, и по этому поводу вспоминал: «В молодости я всегда казался больше образованным, чем на самом деле, и это происходило главным образом по той причине, что в суждениях я держался больше всего идей, умел понимать идеи, может быть, и завирально, но всегда умел доказать свое понимание. Знание было самое малое, а понимание достаточное. На двух-трех фактах я уже строил общее заключение и вывод. Понимание забегало вперед перед знанием»18.

Тяжелое финансовое положение не позволяло иметь постоянное жилье, семья скиталась по углам и подвалам. Адреса детства Забелина: Пресня, улицы Молчановка, Тверская-Ямская, Остоженка, угол Пречистенского (ныне — Гоголевский) бульвара и Сивцева Вражка.

Вскоре на несколько лет местом жизни Ивана стала восточная окраина Москвы — бывшее царское село Преображенское: в 1832 году 12-летнего мальчика по предписанию Приказа общественного призрения определили в Преображенское сиротское училище (или Екатерининский сиротский дом, известный также как Матросская богадельня). Здание это на Стромынке сохранилось, хотя и изменило несколько свой облик (утратило боковой купольный объем, надстроено)19. Сюда Иван с матерью отправились пешком 12 ноября.

«Памятна мне эта дорога от Сивцева Вражка до Матросской богадельни. Это почти из конца в конец всей Москвы. Мы шли через Кремль в Боровицкие ворота. В Кремле у церкви Иоанна Предтечи мы отдохнули, посидели на ступенях каменной лестницы. Я вспомнил, как не один раз в малолетстве маменька приводила меня сюда больного и клала на каменный пол церкви для получения исцеления от болезни. У Спасских ворот маменька помолилась и расплакалась. <…> Шли мы долго, путались в улицах и переулках, расспрашивая, как пройти в богадельню. У встречных церквей, а то и у торговых лавок присаживались для отдыха. Наконец достигли Красного пруда, откуда начиналось очень пустынное тогда Сокольничье поле, где присесть уже было не на чем. К тому и погода изменилась: пошел сильный мокрый снег с сильным ветром. Холод и мокрота пронизывали нас. После невыносимо долгого шествия показалось наконец и обширное здание богадельни»20.

Жизнь в сиротском училище была трудной, Забелин вспоминал: «Страх и трепет господствовал у нас как особая стихия нашего ученья и поведенья, как особая атмосфера в нашем существовании, чему немало способствовали всегдашние обычные розги. За все и про все нас драли без милости. <…> За незнание урока по Закону Божьему учеников заставляли драть провинившегося за волосы, пока учитель не прикажет перестать»21. И еще: «В моих воспоминаниях голод занимает немалое место. От отроческой жизни голод является непостоянным моим спутником в разное время при возможных обстоятельствах, оставляя впечатления, которые как-то не забываются. И в сиротском училище на вечном черном хлебе и квасе мы порою все-таки порядочно голодали»22.

Однако Иван Егорович отмечает и положительные моменты. Так, например, повышая свою успеваемость, воспитанник мог переместиться с последних позиций на более высокое место (к весне 1833 года Иван Забелин среди 42 учеников по арифметике был шестым, а к лету выдвинулся на первые позиции). «Это действовало на нас очень благоприятно в отношении прилежания, а стало быть, и успехов в учении, — писал Забелин. — Незаметно здесь затрагивалось самолюбие в благородном смысле, которое выражалось в соревновании в познании. <…> Возникали понятия и о справедливости, о правде, если она по произволу учителя нарушалась. Возникали толки о честности и вообще о нравственности»23.

Уже тогда проявилась склонность Ивана к истории. Значимую роль в его жизни сыграл назначенный в 1834 году новый попечитель Преображенского училища — статский советник Дмитрий Михайлович Львов, при котором не только улучшился быт воспитанников, но и было принято решение перевести их в здание на Новой Басманной улице24. Более серьезным стало и образование. Среди предметов, которые Иван изучал в старшем отделении, — русская словесность, российская, всеобщая, естественная история, математика, физика, география. Юноша часто пользовался библиотекой училища, отдавая предпочтение книгам исторического содержания. В числе произведений, оставивших самое сильное впечатление, он впоследствии называл «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина25.

Тяжелое полуголодное детство Забелина закончилось в 1837 году по выходе из сиротского училища. О продолжении учебы в гимназии речи не шло — мать не имела на это средств. Судьбу 17-летнего способного воспитанника определил опять же Д. М. Львов — к тому времени попечитель Московского дворцового архитектурного училища, устроивший Забелина в канцелярию кремлевской Оружейной палаты. Иван снял угол на Солянке у сапожника (потом жил и на других съемных квартирах) и 12 ноября 1837 года начал службу в качестве канцелярского служителя второго разряда. В Оружейной палате он занимался делопроизводством, а позже и работой с архивными документами, описями и каталогами древностей. Со временем пытливого сотрудника заметили. В конце 1830-х годов ему уже доверили рассказывать посетителям Оружейной палаты о находящихся там памятниках старины. В 1838 году Забелину предоставили квартиру рядом с местом службы — в Третьем Кавалерском корпусе Кремля, куда переехала и Авдотья Федоровна. Так благодаря Д. М. Львову сирота, бедный уроженец Твери оказался на работе и на жительстве в самом сердце Первопрестольной.

В самом начале трудовой карьеры Забелин встретился с другим значимым в его биографии человеком — историком, этнографом, искусствоведом, педагогом Иваном Михайловичем Снегиревым. С середины 1830-х годов тот преподавал в Преображенском училище, и Забелин помнил его. По просьбе бывшего учителя молодой человек подбирал ему материалы для будущих исследований, сам попутно знакомясь с этими материалами. Позже именно Снегирев рекомендовал Забелина известному историку и археографу академику П. М. Строеву как перспективного помощника в поиске нужных архивных документов. А. А. Формозов, тщательно изучавший истоки научной деятельности Забелина, заметил, что «Снегиреву он был обязан одной темой всей жизни — историей Москвы, Строеву — другой — домашним бытом русского народа в XVI–XVII веках»26.

Кстати, первую свою статью, написанную в 1840–1841 годах на основе документов архива Оружейной палаты — о богомольных путешествиях («Троицких походах») русских царей из Москвы в Троице-Сергиев монастырь, — Забелин показал как раз Снегиреву. Иван Михайлович одобрил забелинский научный дебют и рекомендовал работу к публикации издателю журнала «Русский вестник» К. А. Полевому. Ксенофонт Алексеевич предложил напечатать статью безгонорарно, но Забелин отказался, уже тогда, в 20-летнем возрасте, проявив твердый характер, самостоятельность и самоуважение. Благодаря знакомству с историком и этнографом Вадимом Васильевичем Пассеком, ставшим в 1841 году редактором еженедельных «Прибавлений к “Московским губернским ведомостям”», он опубликовал там сокращенный вариант своей статьи27. Забегая вперед, скажем, что позже эта статья с добавлениями увидела свет в «Московских ведомостях» и далее, значительно дополненная новыми архивными данными, — на страницах «Чтений в Обществе истории и древностей российских» (ЧОИДР)28. За последнюю публикацию автора в 1847 году избрали членом-соревнователем общества (с 1851 года он — действительный член ОИДР).

Сам же Забелин, размышляя впоследствии о своих первых шагах на научно-литературной ниве, невысоко оценивал помощь именитых современников. Сравнивая свой путь в науку с опытом других юношей из обеспеченных семей, он сетовал: «Кто и что мне передавал? Кто мне помогал? Мать ругала, что покупал книги. Сослуживцы перли меня в уездный суд. Товарищи смеялись над моей преданностью науке. Снегирев, Строев, Вельтман мешали, старались мешать мне как совместнику»29.

В 1839 году Ивану Егоровичу дали квартиру из двух комнат во Втором Кавалерском корпусе Кремля.

Немаловажным фактором в начале научной карьеры Забелина явился обозначившийся тогда в сознании русского просвещенного общества перелом в отношении собственных истории и наследия. До этого более столетия в образованных кругах России господствовало мнение об отсутствии достойных памятников в допетровской Руси. На протяжении всего XVIII и первой четверти XIX века в государстве насаждались западноевропейские образцы — как в архитектуре, так и в быту. С начала 1830-х годов стали робко возрождаться национальные традиции, начал расти интерес к допетровской архитектуре и бытовым памятникам. Например, в письме к А. С. Пушкину В. А. Жуковский отметил, что император Николай I «любит все русское, он ставит новые памятники и бережет старые»30.

Действительно, Николай I сочувственно относился к изучению и восстановлению памятников старины. Организованная в 1820 — начале 1930-х годов П. М. Строевым археографическая экспедиция обнаружила в монастырях значительное число древних русских книг и рукописей. В 1832 году в Киеве были раскрыты остатки Золотых ворот, в 1834-м во Владимире реставрирован Дмитриевский собор, в 1836-м в Московском кремле из литейной ямы подняли Царь-колокол, а ствол знаменитой Царь-пушки водрузили на новый чугунный лафет и через несколько лет установили ее у Оружейной палаты. Да и сама палата — хранилище русских древностей — привлекала тогда все больше внимания. В достроенном к 1812 году новом здании уже после Отечественной войны создали первую экспозицию. В главном зале второго этажа выставили государственные регалии — державу, скипетр, шапку Мономаха, в других залах — коллекции оружия, трофеев, посольские дары, старинные экипажи и прочее.

Архив Оружейной палаты с документами московских приказов XVII века пострадал в 1812 году. Получив задание привести его в порядок, Забелин в процессе работы понял, что ни Карамзин, ни другие историки совершенно не использовали эти уникальные источники в своих сочинениях. Любознательный юноша знакомится и с древними вещественными памятниками, в первую очередь с русским оружием, начинает посещать охотничий рынок на Лубянской площади. Он вспоминал: «Таким образом, мало-помалу я стал понимающим в старинном оружии, железе, булате, красном железе, шведском и прочем»31.

Вернемся к архивным изысканиям молодого Забелина. Публикации «Троицких походов», растянувшиеся на несколько лет, были не единственными. Параллельно он увлеченно собирал и обрабатывал сведения по другим близким темам. Вторую статью — совсем небольшую, о старинных подмосковных дворцах — Забелин напечатал без авторской подписи в «Прибавлениях к “Московским ведомостям”» осенью 1842 года32. В следующем году появилась третья публикация — уже в журнале «Москвитянин»: достаточно смелая и даже резкая рецензия на небольшую (79 страниц) книгу «Достопамятности Московского Кремля» (М., 1843) писателя и историка А. Ф. Вельтмана, с 1842 года занимавшего должность помощника директора Оружейной палаты33. К тому времени Вельтмана знали как автора полуисторических-полуфантастических романов и повестей, которые, кстати, Забелин читал еще в сиротском училище. Тем не менее рецензент, скрывшийся под псевдонимом Меланхлен, упрекнул маститого литератора за ошибки и указал, что повествование о конкретных памятниках нельзя отрывать от истории Москвы и всей России. Заметим, что позже из-под пера Вельтмана вышли две москвоведческие книги — «Московская Оружейная палата» (1844) и «Описание императорского дворца в Кремле Московском» (1851).

Выявленные и обработанные Забелиным архивные материалы публиковали в 1840-х годах не только «Московские ведомости», но и ЧОИДР. Членом-соревнователем общества (см. выше) Ивана Егоровича избрали в 1847 году. Этому способствовало состоявшееся двумя годами ранее знакомство с попечителем Московского учебного округа, председателем ОИДР, основателем школы технического рисования, археологом, коллекционером, меценатом графом Сергеем Григорьевичем Строгановым (1794–1882). Забелин стал делопроизводителем изданий ОИДР (помощником графа). Так началось его активное участие в научно-общественной жизни Москвы. Позже он не раз упоминал заслуги Строганова в области русской истории и археологии. Число печатных москвоведческих работ Забелина резко возросло. За три года (1847–1849) их появилось 16, причем 12 — в ЧОИДР и «Временнике ОИДР»34.

Москвоведческая тематика свойственна практически всем публикациям раннего Забелина. В преддверии празднования 700-летия Москвы он определил и тщательно обосновал дату первого ее летописного упоминания — 4 апреля 1147 года (встреча князей-союзников)35. (Правда, уже в наши дни стало известно, что восемью годами ранее подобные подсчеты обнародовал забытый позже историк Н. С. Арцыбашев; по всей видимости, Забелин об этом не знал.)

В 1846–1847 годах молодой ученый сформулировал свою, пожалуй, основную тему в истории Москвы, обозначенную в названиях статей: «Домашний быт московских царей…» и «Придворные обряды и обычаи царей московских…»36. Статьи были небольшими и выходили, как правило, без подписи. Год за годом Забелин публиковал материалы по этой теме, пока к началу 1860-х годов они не вылились в большие книги.

Можно поражаться быстрому научному взлету молодого Забелина: уже на пятом году своего творчества (1850) он напечатал в «Москвитянине», «Отечественных записках», «Современнике», «Временнике ОИДР» 19 статей, публикаций, рецензий, приобретя известность в сообществе историков. 1840-е — начало 1850-х годов было временем, во многом определившим и другие стороны жизни Ивана Егоровича. Работа в самом старом музее Москвы и в уникальном архиве обеспечили ему знакомство с видными деятелями науки и культуры самых разных направлений — от убежденных славянофилов до крайних западников…