Поиск

Звезда и Вселенная

Звезда и Вселенная

К. К. Лопяло. Крутицкое подворье


К.К. Лопяло. Ильинские ворота Китай-города XVII века (по материалам А. Г. Векслера)

Из воспоминаний о художнике Карле Карловиче Лопяло (1914–1979) и архитекторе-реставраторе Петре Дмитриевиче Барановском (1892–1984).

В свое время академик И. Э. Грабарь писал о К. К. Лопяло: «Он окончил архитектурный институт и, не удовлетворившись этим, пошел в Художественный институт Сурикова, который тоже окончил, став блестящим художником и архитектором одновременно. Особенно увлекается он реконструкцией старой архитектуры, которую очень чувствует». И о П. Д. Барановском: «Архитектора-эрудита, подобного Барановскому, не было во всей Европе».

Мои воспоминания о Карле Карловиче и Петре Дмитриевиче меньше всего похожи на биографические комментарии или искусствоведческие заметки — они очень личные.

* * *

Летом 1963 года после окончания десятилетки я приехала из Вильнюса в Москву поступать в Московский институт тонкой химической технологии. На перроне Белорусского вокзала меня встречал муж двоюродной сестры моей мамы — художник Карл Карлович Лопяло. Среднего роста и крепкого телосложения, он очень доброжелательно улыбался в седенькие усы. Не ускользнула от внимания его немножко неестественная походка: Карл Карлович потерял на войне ногу и ходил на протезе, пользуясь тростью. Тем не менее, не принимая возражений, он подхватил мой чемодан с учебниками и подарками для родственников и повел меня к метро. Доехали до станции «Парк культуры», поднялись из метро, далее Садовым кольцом метров 500 прошли до дома № 8 по Смоленскому бульвару. Двор, в котором мы оказались, был типичным для старой Москвы: большой и уютный. Каменный двухэтажный дом с двумя флигелями когда-то принадлежал семейству предпринимателя средней руки. Впоследствии здание снесли, невзирая на то, что в нем жил искусствовед и коллекционер Николай Дмитриевич Бартрам (1873–1931), организовавший здесь музей игрушки (ныне музей находится в Сергиевом Посаде и носит имя основателя). После революции в таких домах устраивались коммунальные квартиры. И этот дом был набит жильцами, как шкатулка пуговицами.

Мы проследовали по длинному коридору. Мимоходом Карл Карлович показал мне туалет — один на 20 комнат (я мысленно посчитала: 20 умножить даже на два — это 40 человек!) — и дверь, за которой висел общий телефон (мне лучше им не пользоваться). Отсутствие ванной я приняла как само собой разумеющееся: ее у нас и в Вильнюсе не было, мылись в бане.

В маленькую двухкомнатную квартиру попали из общей кухни. Ненавязчиво пахло масляными красками. Дома — тишина: дети (восьмилетняя Леночка и десятилетний Дима) с тещей, а для меня — двоюродной бабушкой Ольгой Логиновной Пильниковой еще не вернулись с дачи, которую снимали в Подмосковье, суп­руга Карла Карловича Вера Дмитриевна уехала на работу.

В первой комнате находились два старинных дивана (один из них должен был стать моим), обеденный стол, буфет, между двумя окнами — швейная машинка. Во второй, смежной, пустое пространство вообще отсутствовало: стояли две детские кроватки и супружеское ложе, у окна — большая чертежная доска, стены сплошь покрывали самодельные полки с картинами, красками, рамами, подрамниками, книгами в два-три ряда. Карл Карлович числился «в очереди на мастерскую», но получив наконец помещение, поработать там не успел: инфаркт.

Что касается книг. У Карла Карловича была страсть: после получения зарплаты он заходил в книжный магазин «Дружба» около Моссовета и покупал роскошные издания по искусству и архитектуре. Соответственно, семейный бюджет в итоге недосчитывался энного количества рублей. Супруга лишь сетовала, но не протестовала; теща в подобные вопросы никогда не вмешивалась, а ладно вела хозяйство и занималась воспитанием внуков. Книги постоянно находились в работе: в них появлялись многочисленные закладки, текст испещрялся подчеркиваниями, поля — пометками. Иногда среди страниц исчезали рисунки, открытки или письма, которые теперь то и дело случайно обнаруживаются как приветы из далекого прошлого.

Карл Карлович был общительным, добрым и занимательным человеком. Характер легкий, суждения оригинальные. Начиная разговор, он сперва заманивал своего визави интересным сообщением, подбрасывал курьезный факт или предлагал вопрос, на который тут же давал экстравагантный ответ, всем этим провоцируя собеседника на спор.

С детства я очень любила рассматривать художественные альбомы, собирала марки и открытки с репродукциями картин. Общение с Карлом Карловичем развивало мой вкус, расширяло кругозор. Помню его вопросы — как всегда, с налетом провокационности: «Что такое социалистический реализм? А капиталистический?» Ой, думалось, до чего же аполитичны эти художники! Сама-то я росла очень «правильным» человеком: приехала учиться на химика по призыву «Даешь химизацию народного хозяйства!» — вопреки мечте стать архивариусом или юристом.

Карл Карлович ошеломлял рассказами о многолетних драматических отношениях художника Сальвадора Дали и поэта Федерико Гарсии Лорки. Об одном из чудачеств Дали, водившего по Парижу на золотом поводке домашнего муравьеда. О встрече со снежным человеком на Кавказе (излагал очень правдоподобно). О Ван Гоге и его отрезанном ухе. О недолговечности новых блочных и панельных домов, рассчитанных всего лишь на 50-летний срок эксплуатации (этому я не верила и горячо спорила)… Из экспедиции с молодежным клубом любителей истории и русского искусства «Родина» вернулся полный впечатлений; меня захватили рассказы о монастырях, о монахах. Часто употреблял пословицу «Хоть горшком назови, только в печь не сажай».

К моему экзамену по истории СССР на первом курсе он подготовил конспект и вручил мне со словами: «Если будешь знать только это (больше ничего не надо), получишь отличную оценку!» Так и вышло. Однажды нам дали на дом задание: по трем проекциям изделия построить его аксонометрическое изображение. У преподавателя округлились глаза, когда он увидел, что с этой непростой задачей вчерашняя школьница благополучно справилась. Я не стала раскрывать, откуда у меня такие способности. А когда дочь Карла Карловича Елена, учившаяся в МАрхИ, дома с однокурсниками готовилась к экзамену по памятникам архитектуры, Карл Карлович нарисовал им на эту тему более полусотни карточек.

Как-то в Москве случилась сильная эпидемия гриппа. Переболели все жильцы коммунальной квартиры, кроме него. А почему? Карл Карлович знал ответ: надо есть лук и чеснок. Ел он, кстати, очень мало — получалось, что только утром и вечером.

Трудоспособностью обладал невероятной. Мог целый день находиться на зарисовке памятника архитектуры или за одну ночь по заданию И. Э. Грабаря сделать великолепную иллюстрацию для многотомника «История русского искусства». Графические работы исполнял каллиграфически, с учетом мельчайших подробностей. Казалось, ну зарисовал — и ладно, но Карл Карлович доводил эскиз до совершенства, превращая его в картину. Являясь одновременно архитектором и художником, он на основе старинных документов и собственных исследований создавал не только графические реконструкции, но и живописные изображения объектов. И если ныне его чертежи, понятные в основном специалистам, хранятся в архивах, то картины до сих пор радуют глаз потомков. Трудясь без отдыха, Карл Карлович ни разу не пожаловался на самочувствие, на усталость. А ведь, как я уже говорила, у него была ампутирована левая нога до колена и он ходил на протезе, что наверняка доставляло ему неудобство, даже мучения.

На фронте Карл Карлович не оставлял своего увлечения рисованием и привез оттуда более тысячи набросков и эскизов — бесценный документальный материал для историков. После войны он, посетив Дорогобужский партизанский край, написал для местного Музея партизанской славы около 40 портретов членов отряда «Ураган». С картинами К. К. Лопяло можно познакомиться в Музее Зюзинской волости (Москва).

Невероятная история — просто сюжет для кинофильма: в 1941 году фронтовые пути-дороги дважды (!) сводили Карла Карловича с его отцом, вскоре погибшим. Бумаги под рукой не оказалось, и сын запечатлел отца на бересте.

Бывая у нас в Вильнюсе, Карл Карлович писал маслом портреты членов нашей семьи. Его не требовалось просить об этом — он сам вызывался, даже уговаривал нас попозировать, а по окончании сеанса (чтобы не утомлять модель, работал стремительно, ведя оживленную беседу) предлагал оценить сходство и сказать, что желательно изменить. Обычно же художники, когда им говорят о недостатках, сердятся; иной может сунуть вам в руку кисть со словами: «На, подправляй сам!» Но Карл Карлович никогда не сердился.

Был он чрезвычайно отзывчив, в трудные минуты всегда меня поддерживал. Не скупился на похвалы; разглядывая детские рисунки, замечал: «Гениальней детей никто не нарисует». Бесконечно восхищался Дюрером (написал статью «Идеальный город А. Дюрера»), Рембрандтом и Леонардо да Винчи. На примере рембрандтовских картин «Возвращение блудного сына» и «Автопортрет с женой Саскией» объяснял мне законы светотени. Задавшись вопросом, откуда у Леонардо серия рисунков на тему русских храмов с гульбищами, выдвинул предположение, что художник приезжал на Русь вместе с зодчим Аристотелем Фиораванти и даже мог выполнить одну из фресок в Успенском соборе Московского Кремля.

Карл Карлович много говорил об архитектуре, значительно обогатив багаж моих знаний в этой сфере. Приветствовал отмену решения о сносе ресторана «Прага» на Арбате, негодовал по поводу прокладки Калининского проспекта, критиковал Дворец съездов в Кремле, весьма нелестно отзывался о тогдашнем главном архитекторе Москвы М. В. Посохине.

С неослабевающим интересом слушала я его рассказы об И. С. Глазунове и ходивших об этом художнике по Москве легендах, о людях, с которыми Карл Карлович в разное время работал: Б. М. Иофане, А. Н. Бенуа, И. Э. Грабаре, П. Д. Барановском…

Им было написано (шутник!) несколько вариантов автобиографии. Его версия происхождения фамилии Лопяло — это уж точно из области мюнхаузеновских фантазий! Якобы в Италии Карл Брюлло (именно так — без «в» на конце) полюбил прекрасную («la bella») девушку, и вот от этой «лябеллы» пошли Лопяло. (Как я узнала позже, отец Карла Карловича родился в Лепельском уезде Витебской губернии — не здесь ли следует искать корни фамилии?) А однажды он признался, что… дописывает многие стихотворения Ф. И. Тютчева, придавая им завершенность!

Со временем я переехала в общежитие, но часто навещала своих родных, переселенных в 1965 году в новостройку на месте бывшего села Зюзино. Карл Карлович почти всегда находился дома — с каждым годом из-за ноги ему все тяжелее было выбираться на работу в Институт истории искусств АН СССР. Он неизменно радовался встрече, развлекал меня затейливыми беседами, делился новостями, впечатлениями и с хитрецой во взгляде наблюдал, как я реагирую на очередную его «фантазию». Сейчас остается только сожалеть, что не запомнила их все, не записала…

Умер К. К. Лопяло в возрасте 65 лет. Многого не успел доделать и дорассказать, о многом не успел доспорить. На поминках, среди его картин, чертежей, книг, мне не давали покоя вопросы: куда делся богатейший духовный и интеллектуальный мир Карла Карловича, как этот мир теперь продолжит взаимодействовать с нами? Ибо не может, не должен он попросту исчезнуть…