Поиск

Слово писательское, слово пастырское…

Слово писательское, слово пастырское…

И. Е. Репин. Гоголь и отец Матвей. Фрагмент. 1902 год


Пушкин у Гоголя. Гравюра Ю. Барановского по картине М. П. Клодта

Николай Васильевич Гоголь (1809–1852) и его духовный отец протоиерей Матфей   Александрович Константиновский (1791–1857).

Имя протоиерея Матфея Константиновского сегодня известно в основном исследователям жизни и творчества Н. В. Гоголя. Священник был духовным отцом1 великого русского писателя в последние годы его жизни и, по общему признанию, имел на него огромное нравственное влияние. Современники же Гоголя это имя хорошо знали. Позже отца Матфея называли Иоанном Кронштадтским Ржевского уезда. Недаром так много совпадений усматривают в жизни этих двух проповедников. В свое время епископ Христофор (Эммаусский), однокашник Матвея Константиновского по Тверской духовной семинарии, рукополагая Иоанна Сергиева во священника, привел ему в пример служение ржевского протоиерея. Здесь уместно вспомнить слова митрополита Вениамина (Федченкова) о том, что на рубеже ХIХ–ХХ веков почти в каждом российском уезде был свой Иоанн Кронштадтский.

Жизнеописание отца Матфея помещено в книге Е. Н. Поселянина «Русские подвижники ХIХ века» (изд. 3-е, СПб., 1910), которая неоднократно переиздавалась и в наше время. На сегодняшний день канонизированы, кажется, все упомянутые в труде Поселянина подвижники благочестия. Исключение составляют широко почитавшийся прозорливец мос­ковский юродивый Иван Яковлевич Корейша (1783–1861) и протоиерей Матфей Константиновский, для канонизации которого, впрочем, документы уже подготовлены.

Взаимоотношения Гоголя и отца Матфея — ключевой момент в духовной биографии писателя. Священника обвиняют в том, что он возлагал на Гоголя непосильные аскетические подвиги, требовал оставить литературное поприще и уйти в монастырь и, наконец, подвигнул его на сожжение второго тома «Мертвых душ». Предлагаемая вниманию читателей статья призвана развеять этот совершенно не­обоснованный стереотип.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ИОАНН КРОНШТАДТСКИЙ РЖЕВСКОГО УЕЗДА

Вскоре после смерти протоиерея Матфея Константиновского житель Твери Василий Малинин по предложению известной благотворительницы Татьяны Борисовны Потемкиной, почитательницы ржевского священника, собрал материалы для его биографии. В 1859 году Татьяна Борисовна передала их церковному писателю Николаю Васильевичу Елагину — автору первого фундаментального труда о преподобном Серафиме Саровском и других духовных книг — для составления жизнеописания отца Матфея. После смерти Елагина все его бумаги поступили в Патриаршую библиотеку в Москве, а в 1909 году часть материалов, подготовленных Малининым, была напечатана в журнале «Душеполезное чтение» (№ №  4–7).

Летом 1856 года, незадолго до кончины протоиерея Матфея, Василий Малинин просил его рассказать о замечательных случаях из своей жизни и привел в пример жизнеописания преподобных Серафима и Марка Саровских: «Точно в таком же роде и описание вашей жизни было бы для нас и нравоучительно, и было бы нам, по крайней мере, на память». Священник отвечал: «Я от этого не прочь, можно писать; только никто этому не поверит. <…> Соберетесь вместе, поговорите — вот вам и биография моя». «Вполне убежден, — продолжает Малинин, — что жизнь батюшки так, как она текла, нельзя описать; были такие случаи, о которых он, по усильной о том просьбе сына своего, обещал рассказать, когда умирать будет, — но о них не сказал»2.

Подробную биографию Матфея Константиновского составил его зять Николай Грешищев на основании собственных воспоминаний, рассказов родственников, духовных чад священника и других осведомленных лиц и поместил в журнале «Странник» (1860, № 12); затем этот материал переработал Евгений Поселянин для книги «Русские подвижники ХIХ века». Имеются также воспоминания Т. И. Филиппова (см. ниже) и протоиерея Феодора Образцова, настоятеля Покровской церкви в Твери, близко знавших отца Матфея. Из других источников можно назвать письма Гоголя к своему духовнику и некоторые письма последнего к разным лицам, напечатанные в журнале «Домашняя беседа» (1861, вып. 49–51).

Особо следует сказать о книге «Очерк жизни в Бозе почившего Ржевского протоиерея о. Матфея Александровича Константиновского. Сводная редакция (1860–1890–1915)» (Тверь, 2017) и ее авторе — протоиерее Алексии Расеве (1969–2016), клирике храма иконы Божией Матери «Неупиваемая Чаша» в Твери, уроженце бежецкой деревни Диево, где когда-то служил приснопамятный отец Матфей. Он был человеком разносторонне одаренным: выпускник Тверского художественного училища имени А. Г. Венецианова, иконописец, издатель и журналист, историк-архивист… И все-таки главным делом его жизни (кроме пастырского служения) явилась книга о протоиерее Матфее Константиновском. Здесь, помимо прочего, собрано большое количество архивных документов. Ранее были известны лишь несколько проповедей и поучений отца Матфея, в книге же их более 50. До революции увидело свет всего 15 его писем к разным лицам (в том числе одно письмо к Гоголю), теперь к ним добавлено еще 60. Впервые опубликован по рукописи полный текст воспоминаний Василия Малинина — духовного сына и биографа протоиерея Матфея, а также многочисленные документы Тверской духовной консистории. В издании представлен исчерпывающий свод материалов, посвященных отцу Матфею, включены и работы его недоброжелателей — например, Д. С. Мережковского и И. Л. Леонтьева (Щеглова). Весьма обширны и информативны комментарии автора-составителя.

Перечислив имеющиеся источники, перейдем наконец к нашему повествованию.

Матфей родился 6 ноября 1791 года (здесь и далее все даты, кроме оговоренных, приводятся по старому стилю) в семье диакона села Константинова Новоторжского уезда Тверской губернии Александра Андреева и его жены Марфы Афанасьевны. Жили бедно, но благочестиво. Мальчик, воспитанный в строго христианских правилах, рано начал проявлять охоту к учению, любил посещать храм и петь на клиросе. На пятом году жизни он упросил родителей научить его грамоте, а на седьмом уже бойко читал книги церковной печати, в основном Четьи минеи.

Восьми лет отрок был определен в Новоторжское духовное училище (начальные классы Тверской семинарии) и как не имевший фамилии получил ее по названию села. В документах протоиерей Матфей пишется (да и сам иногда так указывает) то Константиновским, то Александровым (по имени отца). В первые годы Матвей, вопреки ожиданиям, учился не очень хорошо, но через недолгое время начал успевать и среди товарищей оказался в числе первых. По его собственным словам, чудесной переменой в себе он обязан был небесному покровительству преподобного Ефрема Новоторжского, которому усердно молился. Однажды ночью во время молитвы Матвей как бы забылся; вдруг предстал перед ним этот угодник Божий, благословил его, и мгновенно словно некое покрывало снялось с головы Матвея — он почувствовал в ней свежесть и легкость, и с той поры все в учении стало ему понятно.

Выделялся Матвей среди сверстников не только успехами в науках, но и скромностью, благочестием. Любил подавать милостыню, подвергаясь упрекам квартировавших с ним однокашников: «Что ты, Константиновский, делаешь? где нам подавать милостыню! сами мы чуть-чуть не нищие, какой достаток у семинариста»3. В свободное время посещал храмы, особенно новоторжского Борисоглебского монастыря, основанного в ХI веке преподобным Ефремом. Квартиру нанимал на одном из постоялых дворов Торжка, где нередко читал Евангелие или катехизис постояльцам, а приезжая на праздники или на каникулы домой, не упускал случая почитать что-нибудь назидательное землякам.

Далее Матвей перешел в Тверскую духовную семинарию. Здесь он также проявил усердие и любовь к наукам — иногда ночи напролет проводил без сна за книгой. Особенно любил творения святителей Василия Великого и Иоанна Златоуста. В семинарии у него возникло желание принять монашеский постриг, однако в 1810 году умер отец, и Матвею пришлось заботиться о матери и двух малолетних сестрах. Окончив семинарию в 1813 году, он в ноябре того же года обвенчался с дочерью сельского священника Марией Дмитриевной Григорьевой, а в феврале 1814-го архиепископ Тверской и Кашинский Мефодий (Смирнов) рукоположил его во диакона ко храму погоста Осечно Вышневолоцкого уезда. В этом сане будущий ржевский протоиерей прослужил семь лет. Всю домашнюю и полевую работу, как и большинство сельских клириков, исполнял сам — пахал, сеял, косил, и лишь в последние годы ему стали помогать некоторые прихожане.

В сельских трудах он не потерял интереса к духовному просвещению — даже в поле на работу брал с собой книгу «Камень веры» митрополита Стефана (Яворского) и читал ее в минуты отдыха. Каждое воскресенье после литургии отправлялся с проповедью в окрестные деревни, где жило много старообрядцев. Вскоре ему дозволили и в церкви говорить проповеди.

Случилось так, что диакон Матфей Константиновский вступил в конфликт с помещиком генералом Цыбульским, позволявшим себе неприличные выходки в храме. Заметив однажды, что генерал разговаривает во время литургии, диакон кратко, но сильно обличил его. Разгневанный Цыбульский вознамерился выжить дерзкого диакона из прихода и, будучи в Твери, обратился с жалобой к архиепископу Тверскому (впоследствии — митрополиту Московскому и Коломенскому) Филарету, который, однако, не нашел в действиях диакона ничего предосудительного, более того — передал ему через местного благочинного свое архипастырское благословение.

Однажды диакон Матфей отправился в Торжок, где тогда начали возводить новую церковь и при разборке обветшавшего собора обнаружили гробницу с мощами святой благоверной княгини Иулиании Вяземской (Новоторжской). Говорили, что на этом месте открылся источник, от которого многие исцелялись, хотя источника не было, а просто в углубление сверху натекала вода. Матфей, еще в семинарии страдавший грудными болями и слабостью глаз, помолившись мученице, подступил к гробнице. Воду всю уже разобрали, оставалось лишь немного совсем грязной на дне. Он собрал эту воду, помазал ею глаза, а остальное выпил — и в ту же минуту почувствовал себя здоровым. Недоумевавшим по сему поводу отвечал: «Что ж тут удивительного! Господь брением исцелил очи слепорожденного4, брением исцелил и меня, и вот я с тех пор не болею, совершенно не болею»5.

При всей своей бедности он не искал лучшего. Домашние уговаривали его просить священнического места — тщетно: «Нужно ждать, когда и куда Бог призовет»6. Наконец в конце октября 1820 года новый архиепископ Тверской Симеон (Крылов-Платонов) рукоположил диакона Матфея во священника и определил на служение во Введенскую церковь села Диево Бежецкого уезда.

Местные жители, в основном карелы, были совершенные язычники, и в течение 13 лет отец Матфей упорно насаждал среди них веру Христову. В воскресные и праздничные дни при любом удобном случае он спешил преподать народу Слово Божие, и не только в храме, но и на улице, где собирались по какому-нибудь случаю люди. Обитатели села не знали даже самых необходимых молитв, но вскоре все они, даже дети, затвердили «Отче наш…» и «Богородице Дево, радуйся…», Символ веры. Картина переменилась: бывшие язычники стали приходить в храм со своими скорбями и печалями.

В марте 1833 года отец Матфей по просьбе крестьян села Еськи был переведен в тамошнюю Богоявленскую церковь. В Еськах он с прежним рвением продолжил миссионерское служение. Дома у него собирались духовные чада для чтения Евангелия и Четьих миней, пения акафистов, назидательных бесед. Скоро дом перестал вмещать всех желающих. Это вызывало нарекания со стороны священников окрестных приходов, тем более что прихожане Богоявленской церкви поговаривали о святости своего батюшки. В декабре 1833 года благочинный епархии предписал отцу Матфею «бываемое в доме его с собирающимися прихожанами пение и чтение Слова Божия в ночное время прекратить»7. А вскоре тогдашний архиепископ Тверской Григорий (Постников) назначил по этому делу расследование. Выяснилось, что поучения еськовский священник произносил «из текстов Евангелий дневных, более и чаще о назидании внутреннего человека, о суете и кратковременности жизни человеческой, о будущей жизни, о бесконечном воздаянии праведным и о муке, ожидающей грешников нераскаянных, и о суде Страшном и Втором пришествии в мир Христа Спасителя»8; «разглашать о бывающих в его доме собраниях в чужих приходах никого не просил и рассказывать о своей святости никому не внушал»; без предварительной цензуры говорил потому, что не писал свои поучения наперед, нимало, впрочем, не сомневаясь в их пользе для слушателей, поскольку «заимствовал все мысли <…> из многократно читанных им Ефрема Сирина, [Иоанна] Златоустого и списателя Лествицы Иоанна, и других сочинений»; по первому запрещению благочинного собраний не прекратил потому, что тот советовал только, а он, отец Матфей, «противуполагал себе важность обязанности священнической касательно проповедования Слова Божия, живо и сильно выраженной апостолом Павлом в сих словах: “Горе мне, аще не благовествую”»9. В результате владыка собраний не запретил, но и не благословил, зато летом 1835 года после долгой беседы с отцом Матфеем объявил во всеуслышание священникам Бежецкого уезда: «Вот вам образец, подражайте ему. И я более ничего не желаю»10.

В 1836 году ревностного проповедника переводят в ржевский Спасо-Преображенский храм. Владыка писал: «Отец Матфей! Я хочу перевести тебя в г. Ржев для действования на раскольников (коих к тому времени в городе скопилось большое количество. — В.В.). <…> Бедности не увидишь, нападений не бойся; аще Бог по нас, то кто на ны? Григорий, А[рхиепископ] Тверский»11.

Домашние священника и прихожане умоляли его отказаться от предлагаемого места, опасаясь, что он много может потерпеть от раскольников. Просили и архиепископа отменить свое решение, но безуспешно. Отец Матфей остался непреклонен и повиновался владыке, видя в его призыве волю Божию. Жители Еськов от мала до велика провожали любимого пастыря и шли с ним пять верст, а некоторые — даже до Твери. Каждый кланялся ему в ноги и со слезами принимал благословение.

Во Ржеве отец Матфей священствовал 20 лет. В 1838 году он был возведен в сан протоиерея, в мае 1849-го назначен настоятелем ржевского Успенского собора. Его постоянно преследовали зависть и наветы. В конце концов владыка вызвал священника к себе в Тверь: «Что ты делаешь во Ржеве? Мне доносят, что ты возмущаешь народ своими проповедями. Я тебя упрячу в острог!» — «Не верю, ваше высокопреосвященство». — «Как смеешь так отвечать?!» — «Да, не верю; слишком большое счастье пострадать за Христа, я недостоин такой высокой чести»12. Архиепископ Григорий отпустил его с миром, а однажды, будучи во Ржеве, обратился к отцу Матфею в конце литургии: «Поди скажи проповедь»; сам же внимательно слушал и после молвил: «Ты можешь читать проповеди, не записывая их предварительно»13.

Литератор, сотрудник газеты «Русское слово» Александр Саввич Панкратов, посетивший Ржев в 1909 году, свидетельствовал со слов лиц, знавших протоиерея Матфея, что город «при нем жил общиной апостольского времени. Проповедь слова Божия была задачей жизни о. Матфея. Он ходил, как апостол, по деревням, собирал народ по ночам в церковь, беседовал у себя на дому. Неустанно, непрерывно всю жизнь проповедовал Евангелие. К старообрядцам ходил в дома, но не грозил им ничем, кроме суда Божия. Полицейскими мерами не пользовался и земной властью не стращал. Дар проповеди имел редкий. Впечатление от нее потрясающее. В храме рыдали, когда он говорил. Слово его было “со властию”, а воля непреклонна. <…> Популярность его была огромна. Это был Иоанн Кронштадтский Ржевского уезда. <…> Толпа ходила за о. Матфеем, все хотели видеть в нем святого, ждали пророчеств, но он всегда с этим боролся»14.

Жизнь протоиерей Матфей вел строго воздержную. Еще будучи диаконом, он отказался от мясной пищи и до самой кончины не употреблял ее. Ни вина, ни каких-либо хмельных напитков не пил никогда, в течение первых 10 лет служения во Ржеве обходился лишь водой, позже иногда позволял себе кофе — для подкрепления сил. На первой неделе Великого поста вообще ничего не вкушал, а иногда оставался без пищи и до двух недель; подобным образом проводил и Страстную седмицу. В среду и пятницу ел один раз в день, хотя пребывал постоянно в великих трудах.

Его отличало ревностное отношение к богослужению. Все 13 лет пребывания в Диеве он провел в почти непрерывном отправлении церковных служб. Причт, не привыкший к подобному, поначалу роптал, кое-кто и бранил священника прямо в лицо, но тот смиренно кланялся бранящемуся в ноги и просил прощения. В ржевском Успенском соборе протоиерей Матфей, исключая время болезни и дни отлучек из города, не пропустил ни одной службы. Случалось, звонарь не являлся своевременно, и настоятель сам взбирался на колокольню звонить. Если кто-то из причетников не успевал к утрене или к вечерне, отец Матфей один вел службу — читал, пел, разжигал кадило — и не упрекал нерадивого, говоря: «Господь не допустил его до службы»15.

Даром слова он обладал исключительным; в сан протоиерея был возведен, как сказано в протоиерейской грамоте, за непрерывное, ясное, весьма сильное и убедительное проповедование Слова Божия, удостоившись дозволения произносить поучения изустно «по вниманию к его духовной опытности и глубокомыслию»16. Православный публицист, фольклорист, государственный деятель, ржевский уроженец Тертий Иванович Филиппов вспоминал, что знал во Ржеве лиц, «которым, по их образу мыслей, вовсе не было нужды в церковном поучении и которые, однако, побеждаемые красотою его (протоиерея Матфея. — В.В.) слова, вставали каждое воскресенье и каждый праздник к ранней обедне, начинавшейся в шесть часов, и, презирая сон, природную лень и двухверстное расстояние, ходили без пропуска слушать его художественные и увлекательные поучения»17.

«Ясность его изложения, — продолжает мемуарист, — достигла до того, что даже самые возвышенные и тонкие христианские истины, которых усвоение впору философствующему уму, он успевал приближать к уразумению своей большею частью некнижной аудитории, которая вся обращалась в слух, как только он выходил за налой, и молчание которой прерывалось по временам только невольным ответным возгласом какой-либо забывшей, где она, старушки или внимательного отрока, пораженного проникающим словом. Одним словом, его поучение было совершеннейшею противоположностию тому виду церковной проповеди, в каком она предлагается в Казанском и Исаакиевском соборах очередными столичными проповедниками и в каком, за весьма редкими исключениями, она остается совершенно бесплодною для народа, который каждый раз, однако, теснится около кафедры в томительном ожидании, не попадет ли в его засохшие от духовной жажды уста хоть капля освежающей воды»18.

Никакое самое многочисленное или высокое собрание не смущало ржевского протоиерея. В 1853 году в Петербурге он совершал литургию в присутствии пожелавшего убедиться в его красноречии императора Николая I. Естественная в подобных обстоятельствах робость быстро исчезла, вскоре отец Матфей забыл обо всем, кроме службы, в конце которой произнес блестящую проповедь и после заметил: «Мне удалось хорошо сказать при государе»19.

Проповеди отца Матфея долгое время считались утраченными. Попытки собрать и издать их в силу различных обстоятельств всякий раз заканчивались неудачей. Сын протоиерея, священник тверской Скорбященской церкви Димитрий Матвеевич Константиновский писал графу Александру Петровичу Толстому 31 октября 1857 года: «Вашему сиятельству угодно было изъявить свое желание — оживить в памяти и, если можно, отпечатать проповеди папеньки, и поэтому мною одна проповедь послана Вашему сиятельству. Но [поскольку] эта проповедь как писанная после произнесения и как написанная чужою рукою ненадежна и многое в ней, по моему скудному разумению, сомнительно, то несравненно лучше бы было читать проповеди, написанные рукою папеньки. Он преосвященнейшим Григорием назначен был катехизатором и свои катехизические поучения представил преосвященнейшему на рассмотрение, и они не возвращены»20.

Т. И. Филиппов в письме к историку Михаилу Петровичу Погодину из Ржева от 25 декабря 1852 года предпринял весьма удачную попытку воспроизведения по памяти рождественской проповеди отца Матфея. Письмо это было напечатано не вполне исправно21. Приводим его с небольшими сокращениями (в тексте не указаны) по автографу:

«Христос рождается! Христос на земли!

Имели ли вы, любезнейший Михаил Петрович, время и свободу духа подумать пристально о значении этих слов для нас? Мне Господь послал некоторое утешение, хотя движения моего сердца были слабее соображений ума, но и тому радуюсь и за то благодарю Бога, что Он послал мне хоть рассудочное наслаждение… Вчера, то есть 24 декабря, я слышал слово Матвея Александровича и хочу вам передать его в общих чертах для образчика.

“И идяху вси написатися, кождо во свой град” (Лк. 2, 3).

Мы не будем, братие, говорить о той переписи, которую назначил в своем царстве Август. Ну, был царь, владел всем миром, хотел узнать, сколько и кто ему принадлежит. Это все вещь обыкновенная! Но вы смотрите, как эта перепись напоминает нам о другой, которой нужно быть где-то в другом царстве22. Она, эта Августова перепись, случилась как раз к тому времени, как шел в мир другой Царь; и этот Царь тоже будет разбирать, кто Его и кто не Его, тоже перепись будет делать. Ну, разумеется, такова и перепись, каков царь и каково царство! Так как же, братие, Он и к нам идет, этот Царь, с минуты на минуту мы Его ждем, и нас Он будет рассматривать, который из нас к Его Царству принадлежит, который нет; и нам ведь нужно попасть в эту запись! Как же быть? Чем убедить Его, чтоб Он не исключил нас из своего списка? Ах! как бы мы были благоразумны, если бы еще до Его прихода забежали Ему навстречу и упросили бы Его на перепутье; помните, как Закхей23… да? И нам бы, братие, воскликнуть: “Господи! вниди в дом мой!”, то есть в дом моего сердца. Нужды нет, что твое сердце — нечистые ясли; Он и в яслях ляжет, не погнушается. Ну, прибери, как можешь, скажи: “Господи! я Тебя не потесню, я все уберу, что Тебе мешает и что Тебе противно: только взойди, не оставь!” Ну, ты был до сей минуты плут, прелюбодей, грабитель, клеветник, скажи: “Господи! с этой минуты все оставлю и все поправлю, как умею!”

Вот, для примера, стоят там у порога требующие хлеба, ты им никогда ничего не давал, сей час, как пришел домой, возьми что можешь, раздай! Если жена или кто там, мать, станет говорить: “Что ты это? Да к чему? У самих нету!” и так далее, — “Молчи, — скажи, — Царь идет, Он это любит!” Да Он один и не ходит: это все гости, которые всегда с Ним приходят, Его братья меньшие. А какая награда, кто примет Царя? А! “Елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти” (Ин. 1, 12).

Рассуди ты. Там был, по мирской-то переписи, хоть мещанином, например, в каком-нибудь городе или чем другим; тут тебе вдруг Царь предлагает быть Его сыном (“темже уже неси раб, но сын”); да какого Царя-то! Небесного.

Так если б так-то случилось, братие, чтоб вы расположились Его принять как прилично Его чести, тогда если б волхвы пришли и стали расспрашивать: “Где Христос рождается?” — я бы указал им: “Да вот где, вот! — в этих благочестивых, чистых сердцах!” Аминь!»24.

В приписке Т. И. Филиппов пояснял: «Передача не могу похвалиться, чтоб была хороша, но все-таки удержан во многом тон и склад. К этим истинно ораторским оборотам должно присоединить совершенно свободную и притом сообразную с содержанием слова мимику и интонацию».

По свидетельству духовных чад протоиерея Матфея, проповеди он всегда произносил экспромтом на текст из Евангелия, прочитанного за богослужением. Говорил при этом очень просто, приводя примеры из жизни. В настоящее время его проповеди и поучения собраны и изданы25.

Служа во Ржеве, отец Матфей много проповедовал среди старообрядцев. За силу, убедительность и нередко действенность речей старообрядцы называли его «совратителем», «гонителем веры» и даже «антихристом». При этом он, как уже отмечалось, «полицейскими мерами не пользовался и земной властью не стращал». Так, по словам Василия Малинина, однажды двое неизвестных на городской площади попросили у отца Матфея благословения. Он подал просящим руку, но тут вдруг один из них плюнул в нее и сильно ударил священника по правой щеке, а другой — по левой. Тот не вымолвил ни слова, не сказал о происшедшем никому, даже жене, и со слезами просил городничего простить кощунников, когда об их поступке узнали.

Нельзя не сказать также о его благотворительности и странноприимстве. По воскресным и праздничным дням он собирал у себя в доме на трапезу неимущих (нижний этаж дома был предназначен именно для этой цели), иногда до 40 человек, которым нередко сам прислуживал. Известен случай, когда отец Матфей дал одному ржевскому мещанину, растратившему хозяйские деньги и решившему утопиться, 500 рублей серебром и велел молчать об этом. Замерзавшему нищему, попросившему какой‑нибудь старой одежды, священник, не имея ничего другого, подарил теплый подрясник и шапку, а на упреки матери отвечал: «Прости меня, матушка, во всем готов я слушать тебя, а в этом Сам Бог не велел мне тебя слушаться»26.

В августе 1856 года во время всенощной, когда отец Матфей был в храме, раскольники подожгли его дом, стоявший напротив. Он видел огонь из окна храма, но распорядился продолжать службу и лишь после нее вошел в горящий дом. Вбежавшие за ним люди спрашивали, что нужно в первую очередь выносить из огня. «Други мои, — ответил он, — спасайте святые иконы»27. С твердостью духа перенес ржевский протоиерей это несчастье и только скорбел иногда о своей сгоревшей библиотеке, насчитывавшей, как свидетельствовал Василий Малинин, более 3 тысяч духовных книг. Состоятельные граждане собрали деньги и купили ему каменный особнячок с участком земли.

Распорядок его дня был таков: в 3 часа утра он отправлялся к утрене; из храма возвращался в 11 или 12 часов, отслужив литургию. Если дома не было посетителей, на краткое время засыпал сидя, потом обедал, читал, творил Иисусову молитву по четкам и шел к вечерне. В 6 часов вечера немного закусывал, опять что‑нибудь читал или занимался с посетителями, с домашними; в 9 становился на молитву, в 10 ложился спать. В полночь просыпался и снова становился на молитву, после чего спал до 3 часов. За ревностные пастырские труды ему были пожалованы набедренник (1826), скуфья (1839), камилавка (1842), наперсный крест (1847), орден Святой Анны 3-й степени (1855). С 1839 года он состоял членом Тверского епархиального попечительства о вдовах и сиротах духовного звания, с 1845-го исполнял обязанности катехизатора, с 1849-го — благочинного.

Осенью 1856 года здоровье протоиерея заметно ухудшилось, но он не переставал ежедневно совершать богослужения, хотя, отправляясь в храм, порой бывал так слаб, что говаривал: «Не знаю, приведет ли Господь сегодня отслужить и доживу ли до вечера»28. 28 декабря во время утрени ему стало так плохо, что тотчас по окончании службы пришлось послать за духовником. В январе-феврале 1857 года болезнь усилилась. В таком состоянии отец Матфей встретил Великий пост, продолжая, тем не менее, ежедневно служить и проповедовать. Первым являлся в храм, тихим голосом начинал утреню, шатался и почти падал, но вскоре укреплялся и во время совершения литургии казался почти здоровым. Произносимые им в этот период проповеди, исполненные особой любви к пастве, носили увещевательно-умоляющий характер предсмертного завещания.

Сохранилось свидетельство, записанное со слов архимандрита Макария (Малиновского), настоятеля тверского Успенского Отрочь монастыря: «В последний раз в своей беседе, начавшейся словом о том, как основалась и распространялась Церковь Христова, отец Матфей <…> более и более оживлялся; к концу же беседы лицо его вдруг засияло от духовного движения, как металл, проникнутый огнем. А собеседник, пораженный необычайным видением, невольно воскликнул: “Батюшка, батюшка! что с вами?..” Не сказав ничего прямо в изъяснение сего недоумения, отец Матфей отвечал: “Примите малые — последние — эти крупицы и от моей духовной трапезы”, — и, к удивлению, тут же встал и ушел. Это было на третьей неделе Великого поста; а старец Божий скончался на первых днях Фоминой недели»29.

9 марта он после произнесения слова назидания к пастве на руках был вынесен из храма и больше уже не покидал своих комнат. Медицинские средства не помогали. Больной, все прекрасно видя, принимал их, по его словам, только для того, чтобы усердствующие к нему могли получить награду от Бога.

12 марта отец Матфей исповедовался и причастился. Его духовник с некоторыми другими священниками совершил над ним таинство елеосвящения. С этого времени он не вкушал никакой пищи, однако нуждающимся не отказывал в слове назидания. В тот же день Т. И. Филиппов писал графу А. П. Толстому из Ржева: «Сейчас я пришел от отца Матвея; его соборовали пять священников в присутствии его друзей. По совершении таинства он прощался со всеми нами, и мы с великими слезами кланялись ему земно и просили его о прощении наших грехов против него. Он всем сказал по нескольку слов; уходя, я спросил у него, что он прикажет написать вам. “Напишите ему, — сказал он, — чтобы он не смел унывать, чтобы все перенес ради избрания Божия, явно на нем показанного. Мы не должны ничего искать, но и уклоняться от того, к чему призваны, не имеем права”»30.

7 апреля, на Пасху, отец Матфей снова приобщился Святых Христовых Таин. В среду Светлой седмицы по его желанию был отслужен молебен на исход души из тела.

В следующее воскресенье, 14 апреля, в 4 часа пополудни он позвал дочь и зятя Николая Грешищева и дал им последние наставления. В 6 часов вечера попросил позвать священника, исповедался и причастился. Оставшись один, погрузился в молитву. В 10 часов лег в постель — впервые за время болезни. Лицо обратил к иконам. В половине 11-го протоиерей Матфей Константиновский мирно отошел ко Господу. В 11 большой соборный колокол разнес по городу скорбную весть…