Поиск

«Бысть болесть силна в людех»

«Бысть болесть силна в людех»

Ф. И. Иордан. Чума. Гравюра. XIX век


Большая чума в Лондоне. 1665 год

Моровые поветрия в допетровской Руси.

На Руси издавна повальные болезни, приводившие к летальному исходу, именовались морами, моровыми язвами, моровыми поветриями, лихими поветриями. Слово «мор» (смерть) вошло в праславянский язык из индоевропейской лексики. Этимология древнерусского слова «поветрие», известного и в других вариантах («поветерье», «поветрость»), свидетельствует о том, что в представлениях наших предков инфекция распространялась посредством ветра1.

Самой страшной болезнью в эпоху Средневековья и раннего Нового времени считалась чума. Ее характерные симптомы — воспаленные лимфатические узлы («бубоны»), нарывы на теле, резкое повышение температуры, лихорадочное состояние, острая пневмония, кровохарканье. Наряду с бубонной чумой бытовала и легочная, еще более опасная. Чума передавалась как воздушно-капельным путем, так и через предметы (одежду, посуду, орудия труда), продукты питания, животных.

Первичные очаги чумы появились в глубокой древности в степях Центральной Азии, где обитали суслики и сурки, ставшие разносчиками чумных бацилл (палочек). Жители степей заражались через блох не только от сурков и сусликов, но и от контактировавших с грызунами сайгаков, верблюдов, лошадей2. Дальнейшему распространению чумы способствовали перемещения скота, военные походы кочевников и торговые связи с ними оседлых народов. В странах Азии и Европы возникли вторичные очаги инфекции, разносчиками которой стали крысы. На протяжении многих столетий чумная зараза периодически собирала свою обильную смертоносную жатву.

Термин «чума», заимствованный, по одной версии, из турецкого языка, в котором означает «шишка, нарыв», по другой, — из греческого («вал», «прибой», «эпидемия»), присутствует в русской лексике с XVIII века и породил целый ряд выражений с негативным оттенком: зачумиться, очуметь, чумить3. Вспомним также: «Он порча, он чума, он язва здешних мест!» (И. А. Крылов); «Что гений для иных, а для иных — чума», «Ученье — вот чума» (А. С. Грибоедов). И, конечно, «Пир во время чумы» А. С. Пушкина.

Бытовали на Руси и другие заразные болезни, носившие эпидемический характер: оспа, холера, сыпной и брюшной тиф4. До XVI века сведения о них — весьма лаконичные и неотчетливые — можно почерпнуть только из древнерусских летописей, к которым мы и обратимся.

В трудах первого нашего историка В. Н. Татищева под 1083 годом упоминается «мор на людей во всей Русской земли»5. Возникает вопрос, можно ли доверять информации автора XVIII столетия, коль скоро она отсутствует в «Повести временных лет». Слово «мор» лишь дважды использовано составителем ПВЛ — при описании массовой гибели египтян в евангельские времена и кочевников-торков в 1060 году, обитавших тогда в восточноевропейских степях. В 1092-м вдруг стали умирать от язв жители Друцка и Полоцка. Древнерусский книжник попытался объяснить это происками бесов. Смертельные недуги косили людей и в других городах. Только за полтора зимних месяца гробовщики продали не менее 7 тысяч гробов6.

Мы не в состоянии точно установить, скрываются ли заболевания эпидемического типа за довольно туманными выражениями летописцев, повествующих о стихийных бедствиях в Северо-Восточной Руси: «Бысть болесть силна в людех вельми, не бяше бо ни одиного же двора без болнаго» (1187); «Мнози человеци умираху различными недугы» (1278)7. Если, согласно летописным свидетельствам, простых новгородцев в 1230 году вынуждал расставаться с жизнью голод, вызванный неурожаем, то о причинах массового мора, случившегося тогда же в Смоленске, где появилось целых четыре братских кладбища (скудельницы), остается только гадать8. Сказанное выше относится и к более поздним летописным сообщениям: «Мор бяше на людех» (1299, Псковская 1-я летопись); «Мор бы на люди и кони» (1321, Суздальская летопись по Академическому списку); «Бысть мор зол на людех в Пскове и Изборске» (1341, Псковская 2-я летопись)9.

Самая ранняя достоверная информация об эпидемии оспы на Руси датируется 1344 годом, когда вдруг вспыхнул «мор на люди в Тфери прыщем»10 (Рогожский летописец). Тут прямо указан внешний симптом — сыпь на теле («прыщи»). В Русском хронографе, составленном в первой четверти XVI века на основе византийских источников, под 742 годом повествуется, как в Византии разразился «мор прыщем зело велик». Не хватало кладбищ («места не обретаху, идеже погребати»), поэтому трупы сбрасывали в овраги и в море11. Слово «оспа» («воспа») — общеславянского происхождения, оно известно по памятникам письменности с XI века, но древнерусскими летописцами почему-то не использовалось и стало чаще употребляться у нас лишь с XVII столетия12. К счастью, первая на Руси эпидемия оспы (XIV век), хотя и повлекла жертвы среди населения Твери, носила все же локальный и кратковременный характер.

В 1346 году из Золотой Орды пришли тревожные вести о распространении в ордынских городах Нижнего Поволжья (Сарае, Бездеже, Орначе и других) и на Северном Кавказе очень сильного мора. Тяжелые последствия эпидемии, по свидетельству Рогожского летописца, ощутили на себе не только татары, но также абазины, черкесы (адыги), фряги (итальянцы), евреи13. Удивительно, что поветрие сразу же не проникло с юга на Русь, поддерживавшую постоянные дипломатические и торговые связи с Золотой Ордой. Через итальянские торговые колонии Крыма чума быстро перекинулась в страны Средиземноморья, а затем и в Западную Европу. Получившая название «черная смерть», она в течение 1347–1353 годов наводила ужас на жителей Англии, Германии, Италии, Франции14.

В 1352 году эпидемия чумы, совершив смертоносное путешествие по Европе, проникла с запада в Псков, Новгород и Смоленск, активно торговавшие с Литвой и Ливонией. Правда, некоторые современники почему-то считали, что страшный мор «пошол из Индиискыя земля, от Солнечна града», хотя никто из русских еще не бывал в этих загадочных восточных краях. Неведомый псковский книжник, ставший свидетелем бедствия, очень эмоционально описал его спустя много лет15. Люди обычно умирали на второй или третий день после начавшегося кровохарканья. Многие мужчины и женщины принимали монашеский постриг, богатые люди делали щедрые пожертвования церквям и монастырям. Священникам приходилось массово отпевать покойников, без конца сносимых к храмам. Мор распространился и в сельской местности. Напуганные псковичи пригласили архиепископа Новгородского Василия, который сразу же по приезде возглавил крестный ход по городу. Общаясь во время шествия и молебнов с жителями, владыка сам заразился и скончался по дороге в Новгород, который также посетило моровое поветрие.

Неизвестно, откуда эпидемия пришла в Московское княжество — из Смоленска или из Новгорода (через Тверскую землю). Во всяком случае составитель Рогожского летописца, имеющего тверское происхождение, приводит основные признаки бубонной чумы: кровохарканье и воспаление лимфатических узлов (желез). От смертоносной болезни не смогли уберечься даже обитатели Московского Кремля. Весной 1353 года в течение нескольких месяцев скончались великий князь Семен Иванович Гордый, его малолетние сыновья Иван и Семен, родной брат Андрей Иванович и митрополит Феогност. В результате московский великокняжеский стол перешел к Ивану II Ивановичу, а от него — к Дмитрию Ивановичу, получившему славное прозвище Донской. Эпидемия докатилась до Киева, Чернигова и Суздаля.

От новой эпидемической волны в 1364 году пострадало население Коломны, Костромы, Нижнего Новгорода, Переславля-Залесского, Рязани, Ярославля, в 1365-м — Дмитрова, Кашина, Можайска, Москвы, Ростова Великого, Суздаля, Твери, Торжка16. Как повествует Никоновская летопись, «во все грады разыдеся мор силен и страшен», а на Белом озере в живых не осталось вообще ни одного человека17. Судя по всему, то была легочная чума. Люди страдали от острой боли слева в груди, под и между лопатками на фоне лихорадки и спустя два-три дня умирали. Городские и сельские дворы пустели. Скончались несколько князей и княгинь, ростовский и суздальский владыки Петр и Алексий. В одной могильной яме погребали по десятку и больше покойников. На сей раз чума проникла в Северо-Восточную Русь с юга, со стороны Золотой Орды (по летописному свидетельству, из ордынского города Бездежа). Неясно, откуда в 1368 году появился «второй мор зол» в Пскове, жители которого чаще других несли тяжкие потери от чумной заразы на протяжении длительного периода — с середины XIV по конец XVI века. За это время с моровыми поветриями познакомились не более трех поколений москвичей, тогда как жители Псковской земли десятки раз становились их жертвами.

С целью избавления от повальных болезней, как и от прочих стихийных бедствий (голод, падеж скота, наводнения и так далее), наши предки возводили по обету деревянные «обыденные» (построенные «об един день») храмы. Самое раннее свидетельство о таком храме — в честь святителей Афанасия и Кирилла Александрийских в Новгороде Великом — датируется 12 октября 1390 года: тогда там бушевал очередной «мор силен велми».

В летописном сообщении 1404 года впервые указано, что моровое поветрие пришло в Псков из ливонского города Юрьева (ныне — Тарту). Осенью 1406-го в Псковскую землю вновь поразила эпидемия: «Мроша мужы и жены и малыа дети железою»18. Летописец обратил внимание на внешний признак заболевания — воспаление лимфатических узлов (желез). В начале следующего года псковичи, обвинив во вспышке эпидемии князя Даниила Александровича, изгнали его из города и пригласили к себе Константина Дмитриевича (младшего сына Дмитрия Донского). Вскоре после приезда нового князя за один день (24 марта) в Пскове построили и освятили обетную церковь — опять же в честь святителей Афанасия и Кирилла Александрийских, в которой служило все местное духовенство. Чума в городе прекратилась. Но в следующем, 1408 году мор, сопровождавшийся судорогами («коркотою»), распространился по Владимирской, Дмитровской, Звенигородской, Можайской, Московской, Переславской, Рязанской, Тарусской, Юрьевской волостям19.

Моровые поветрия в XV веке столь часто терзали Новгород и Псков, что местные летописцы ограничивались лишь лаконичными упоминаниями о них. Полный перечень слишком утомил бы читателя. Сильный мор был зафиксирован в 1420 году в Галиче, Костроме, Плесе, Ростове, Ярославле. Смертность оказалась высока: в некоторых селах некому было убрать хлеб, что вкупе с неблагоприятными погодными условиями привело к локальному голоду20. Очередная вспышка чумы (1425–1427), занесенной из Ливонии («от немец»), охватила Новгород, Псков, Карелию, Тверь, Торжок, Дмитров, Москву21. Еще одно моровое поветрие посетило Псков в 1442–1443 годах. Во время эпидемии 1474 года жители Устюга Великого за один день поставили по обету церковь Воскресения Христова.

В Новгородское житие преподобного Варлаама Хутынского включено «Видение пономаря Тарасия». Преподобный, живший в XII веке и явившийся Тарасию в 1505 году, предсказал трехлетний мор и пожар в Новгороде22. На иконах с изображением видения множество ангелов пускают в новгородцев огненные стрелы, сеющие смерть от моровой язвы; в то же время ангелы-хранители окропляют целительным «небесным миром» праведников, коим в Книге Жизни предначертано выздоровление. Кстати, диптих немецкого живописца из Ульма Мартина Шаффнера (1510–1514) также изображает ангелов, которые стрелами поражают грешников, умоляющих о пощаде, Христос же по молитвам святых жестом предохраняет город от чумы.

Эпидемия в Великом Новгороде только в 1508 году унесла почти 5,4 тысячи жизней. И новгородцы, вымаливая у Бога избавление от свирепой болезни, прибегли к строительству еще одного «обыденного» храма, возведенного 15 октября на площади перед Софийским собором.

Далеко не сразу на Руси осознали необходимость установления карантинов с целью сокращения масштабов моровых поветрий. Самое раннее летописное известие о противоэпидемических карантинных заставах относится к середине XVI века, хотя изоляционные меры применялись у нас и раньше. Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн, дважды (в 1517 и 1525 годах) побывавший в Московии, отмечал, что московиты, хотя и «живут в такой здоровой местности, но все же опасаются заразы всякий раз, как она бывает в Новгороде, Смоленске и Пскове, и никого из приезжающих оттуда к ним не допускают в страну»23. Осенью 1552 года, когда псковичи подверглись чумному нашествию (в Псковской 3-й летописи приводятся данные о 25 тысячах умерших), встревоженные новгородцы устроили заставы на дороге, ведущей в Псков, и потребовали высылки из города всех псковских купцов, угрожая сжечь ослушников живьем вместе с товаром24. Содержателей постоялых дворов, скрывших информацию об остановившихся у них псковичах, ждало наказание кнутом. Но даже эти жестокие меры не приостановили распространение эпидемии в Новгородской земле, где, по словам одного из местных летописцев, «в поветрие ж не стало смертоносною язвою» 279 594 человек25. Столь высокая и, главное, точная цифра потерь заставляет усомниться в ее достоверности. Ведь численность всего населения тогдашней Руси не превышала 5 миллионов человек, а в Новгороде проживало не более 25 тысяч.

В 1566 году «лихое поветрие» поразило Новгород, Шелонскую пятину, а затем Смоленск и одну из ямских станций под Можайском, совсем недалеко от Москвы. Иван Грозный, обеспокоенный тревожным известием, велел окружить заставами ближайший к столице очаг эпидемии. На трех миниатюрах Лицевого летописного свода, иллюстрирующих тексты о моровых поветриях XVI века в Новгороде, Пскове и под Можайском, показаны толпы умирающих людей. Власти всеми доступными по тем временам средствами пытались воспрепятствовать распространению заразы. Во время вспышки моровой язвы в Новгороде (1568) тех, кто пытался бежать оттуда, хватали на карантинных заставах и, как свидетельствуют летописи, сжигали живьем.

В 1570–1571 годах, на исходе опричнины, вслед за неурожаем грянула новая эпидемия чумы. Вот что писал о ней немец-опричник Генрих Штаден: «Дом или двор, куда заглядывала чума, тотчас же заколачивался и всякого, кто в нем умирал, в нем же и хоронили; многие умирали от голода в своих собственных домах или дворах. И все города в государстве, все монастыри, посады и деревни, все проселки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому. А если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же тут же у заставы бросали в огонь со всем, что при нем было: с повозкой, седлом и уздечкой. Многие тысячи умерших в этой стране от чумы пожирались собаками. Чума усиливалась, а потому в поле вокруг Москвы были вырыты большие ямы, и трупы сбрасывались туда без гробов по 200, 300, 400, 500 в одну кучу. В Московском государстве по большим дорогам были построены особые церкви; в них ежедневно молились, чтобы Господь смилостивился и отвратил от них чуму»26