Поиск

Память сердца

Память сердца

С. Н. Дурылин и И. А. Комиссарова. Болшево. Конец 1930‑х годов


Священники Сергий Дурылин и Петр Давыденко. Фотография из архива Г. Б. Ефимова

Воспоминания.

Предисловие

Ирина Алексеевна Комиссарова1 (1899–1976) начала писать воспоминания по просьбе своего мужа — литературоведа, богослова, педагога Сергея Николаевича Дурылина (1886–1954). Писала на отдельных листках; часть их склеена или сшита в тетрадки. Некоторые тексты озаглавлены (например, о себе: «Воспоминания деревенской девочки»), другие заглавий не имеют.

Побуждая Ирину Алексеевну к этому занятию («ведь люди уходят, а с ними исчезают точные приметы времени, жизненные свидетельства эпохи, “живая старина”), Сергей Николаевич даже сочинил для будущих мемуаров своеобразное «вступление»:

«Пушкин, твой любимый, сказал:

Описывай, не мудрствуя лукаво,

Ты все, чему свидетель в жизни будешь.

Ты ни в чем и никогда не мудрствуешь лукаво, поэтому тебе легко исполнить этот завет — описывать просто и благодарно то, что видела ты на своем веку…

Другой поэт — Батюшков — сказал:

О, память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной…

Этой памятью ты богата, и книга твоя будет радостна и светла, как весеннее утро.

С. Д.

12 марта 1949 г.

Болшево.

Суббота родительская»2.

Для Дурылина «вспоминать — значит прощать. <…> Если нет сил прощать, не надо и вспоминать». И «простить» здесь будет значить «понять». «Припоминания “памяти сердца” <…> посвящены тем, о коих нельзя говорить “с тоской: их нет! / Но с благодарностию: были!”»3 Этому принципу следовала в своих записках и Ирина Алексеевна.

Родилась она в деревне Сытино Смоленской губернии. В возрасте 8 лет лишилась матери. Три сестры — Ирина, Полина (1900–1990) и Александра (1907–1994) — остались на попечении бабушки. Ирина помогала по хозяйству — корова, лошадь, овцы, куры, огород, надел под рожь… Успела окончить три класса сельской школы. Когда ей исполнилось 13 лет, отец забрал дочь в Москву, где служил истопником в богатом доме.

В Москве Ирина начала зарабатывать сама — поначалу девочкой на побегушках. Веселую, задорную, исполнительную, ее любили, ласково называли Аришок. В 1920 году Ирина Алексеевна работала в Москвотопе4, была прихожанкой храма Святителя Николая в Клённиках на Маросейке и состояла в маросейской общине, которая сложилась при храме в период настоятельства там старца в миру Алексия Мечёва (1859–1923; ныне прославлен в чине святых праведных).

Об этой общине священник Павел Флоренский писал в 1924 году: «Маросейская община была по духовному своему смыслу дочерью Оптиной пустыни: тут жизнь строилась на духовном опыте. Отец Алексий учил своей жизнью, и все вокруг него жило, каждый по-своему и по мере сил участвовал в росте духовной жизни всей общины. Поэтому, хотя община не располагала собственной больницей, однако многочисленные профессора, врачи, фельдшерицы и сестры милосердия — духовные дети о. Алексия — обслуживали больных, обращавшихся к о. Алексию за помощью. Хотя не было своей школы, но ряд профессоров, писателей, педагогов, студентов, также духовных детей о. Алексия, приходили своими знаниями и своими связями на помощь тем, кому оказывалась она потребной. Хотя и не было при общине своего организованного приюта, тем не менее нуждающихся или обращавшихся за помощью одевали, обували, кормили члены маросейской общины, проникая во все отрасли жизни, всюду своею работою помогали о. Алексию в деле “разгрузки” страждущих. Тут не было никакой внешней организации, но это не мешало быть всем объединенными единым духом»5.

В Николо-Кленниковском храме началось служение молодого иерея Сергия Дурылина, принявшего священнический сан по благословению своих духовных отцов — протоиерея Алексия Мечёва и оптинского старца Анатолия (Потапова). Помимо исполнения пастырских обязанностей, он вел занятия с детьми, в Богословском институте читал курс аскетики. На его уроки ходила Ирина Комиссарова. Ей нравилось, как просто, доходчиво этот священник рассказывал о сложных вещах. От большой загруженности, скудного питания и недосыпания у него случались обмороки. Ирина решила помочь ему (у нее всегда была внутренняя потребность оказывать людям помощь — в последние годы жизни Ирины Алексеевны мне не раз случалось наблюдать, как охотно, бескорыстно, тактично она это делает). В столовой Москвотопа часто оставалась ржаная каша (распаренная рожь), и Ирина приносила на занятия ведро, а то и два каши — подкормить молодежь. Стала подкармливать и преподавателя. Так началось их знакомство.

В ночь с 11 на 12 июля 1922 года иерея Сергия Дурылина арестовали6 и после пяти месяцев заключения во Владимирской тюрьме сослали в Челябинск. Старец Алексий Мечёв понимал, что его духовный сын, совершенно неприспособленный к жизни, погибнет без заботы о нем7, и благословил ехать с ним Ирину Комиссарову. На прощание он подарил Сергею Николаевичу Евангелие с надписью: «Чадца, любите друг друга (изреч. Св. Iоанна Богослова). Да будет над тобою рука Божiя крепкая и сильная, Яж-во Святей книзи сей!»8

Ирина Алексеевна прожила рядом с С. Н. Дурылиным 34 года. Обладая редкими душевными задатками и глубоким умом, она со временем стала не только «кормильцем» Сергея Николаевича, но и секретарем, доверенным лицом, помощником в работе.

За челябинской ссылкой последовали новый арест (1927) и ссылка в Томск, потом в Киржач. Свой угол Сергей Николаевич и Ирина Алексеевна обрели только в 1936 году, построив в подмосковном Болшеве собственный дом. Все эти годы они поддерживали связь с собратом по мечевской общине Сергеем Алексеевичем Никитиным (1895–1963) — будущим епископом Можайским Стефаном (1960)9, талантливым врачом. В 1920-х годах он лечил И. А. Комиссарову от туберкулеза, а С. Н. Дурылина на протяжении долгих лет — от всех его многочисленных болезней. В томскую ссылку посылал им лекарства, рецепты, продукты, в Киржач приезжал сам. В 1961 году епископа Стефана, перенесшего инсульт, привезли в Болшево к Ирине Алексеевне на поправку. И она выходила его. Лечением не занималась, но теплая забота и уход, здоровое питание, благоприятная атмосфера в доме сделали свое дело.

И. А. Комиссарова разделяла убежденность С. Н. Дурылина в том, что только благодаря бессмертной душе человек способен помнить всю свою земную жизнь, и эта способность является стержнем человеческой личности. «Вспоминая, я живу сам и оживляю других, поглощенных временем, более того: я живу в других, я живу в чужом или стороннем бытии как в своем собственном»10. Ниже впервые публикуются отрывки из воспоминаний Ирины Алексеевны — о святом праведном Алексии Мечёве, о С. Н. Дурылине и о епископе Стефане (Никитине). Тексты печатаются с незначительными сокращениями.

Воспоминания о батюшке отце Алексии МечЁве. 1920 год11

Вспомнила 20-й год, сыропустную субботу. Служба у Большого Креста12, был приглашен батюшка — у нас тогда был один только батюшка, которого мы все так называли. Перед «Хвалите» было сказано батюшкой слово, как нужно приготовиться к посту. После «Хвалите» батюшка почувствовал себя плохо, оделся и при выходе, увидев двух Ирин — черную и белую13, тихо сказал, взяв за рукав белую Ирину: «Проводи меня». Охотно я спускалась с ним по невысокой, но крутой лесенке. «Что с вами?» — «Занездоровилось что-то». Вышли на тротуар, а он тут же, почти у крыльца, опершись на мою руку, лицом к Кремлю, тяжело вздохнул, и взор его был устремлен далеко-далеко. Я молчала, чувствовала, что не время для разговора или какого-либо вопроса.

Немного постояв, а затем быстро повернувшись к Ильинским воротам, мы зашагали. «Иринка, хорошо ли я сегодня говорил? Ты слышала?» — «Слышала». — «Скажи мне по правде, не боясь». — «А почему вы меня так спрашиваете?» — «Мне кажется, что я очень плохо говорил и путался в словах, то есть повторял много раз одно и то же, как дятел». — «Нет, вы говорили ничего, только часто запинались и не договаривали мысль; мне казалось, что у вас больше было слов в уме, чем на языке». Батюшка остановился и прямо в упор посмотрел на меня. «Вот оттого-то я плохо и говорил сегодня. Я сам знаю, что плохо. Мне очень было трудно служить, я не хотел сюда и идти, а надо было».

Минут пять мы стояли. Я видела, что ноги его с трудом передвигались — отказывались идти… «Вам плохо, нехорошо? Давайте я попрошу ломового — вон едет, — он вас довезет». — «Нет, нет, я сам дойду». Случилось в этот раз так, что мы были в дороге вдвоем, почти никогда этого не бывало.

Вдруг неожиданный вопрос: «А ты когда-нибудь просила у мамы прощения?» — «Она рано у нас умерла, мне было шесть лет». — «Ну, а теперь, разве ты ее не огорчала?» — «Что вы! Разве у мертвых можно просить прощения?» — «Можно!» — «А как же у них просить — они мертвые, у живых это другое дело: они скажут в ответ что-нибудь». — «Можно и должно нам всех вспомнить в эту неделю, в которую подготавливаемся к Великому посту. Во всю эту неделю мы должны вспомнить всех мертвых, помянуть их и просить прощения, о ком плохо думала или обидела, — так же, как у живых». — «Ну, я же к живым не могу прийти и сказать: “Простите меня, я плохо думала о вас”. Я этого никогда не сделаю — я гордая».

Веселый смех раздался в его шепотных словах: «Да кто же пойдет? Ни один человек не пойдет». Я вопросительно смотрела на него и ждала. «Нет, это не твой один грех, а всех нас этот грех; да это и не нужно — идти и бухаться в ноги. Надо вспомнить в душе и просить прощения, и самой простить тех, кто тебя обижает. Вот так и надо готовиться к прощеному воскресенью: простив всех, кого вспомнишь, и попросив прощения у всех — живых и мертвых. Но уж не сердись постом или помни, что ты сердишься, а этого делать нельзя».

Путь наш шел к концу, а беседа длилась. Вдруг <…> я даже с каким-то озорством припомнила вечер прощеного воскресенья, когда мы детьми так фальшиво просили прощения у каждого дома под окнами. Я начала рассказывать… Доносилось церковное пение, видно было, что слух батюшки был устремлен к нему, я замолчала. «Нет-нет, расскажи мне. Я этого не знал, что в деревне так просят прощения. А у нас-то как хорошо поет народ». Слышалось «Взбранной…».

В воротах в это время показалась идущая Серафима14. «Прощайте, батюшка, Серафима Ильинична идет». — «А я тебя не пущу — провожать так провожать». «Ах, простите, батюшка, а я только что собралась встретить вас», — сказала Серафима. «Вот Иринка меня провожает, а я заленился сегодня служить, ушел раньше. А как там [в храме]?» — «Служат, поют, народу много, что и нужно. Вы заболели?» — «Нет, устал стоять. А ты лучше пойди, напои нас чаем». У Серафимы при этом на лице отразилось как бы некоторое негодование или, вернее, удивление. «Хорошо», — сказала она. «Принимать никого не буду сегодня, — продолжал батюшка, — так и скажи». Рядом стояли три женщины. «Завтра приходите». «Да я далеко живу», — ответила одна. «А что тебе надо?» — спросил батюшка. «Сына в больницу положила». «Помолюсь, помолюсь», — вынул что-то из кармана и дал женщине. Она заплакала, еле выговорила: «Спасибо». Другим сказал: «Завтра, завтра».

Прошли прямо в комнату15. Я задержалась. А батюшка как лег на кровать, так и пролежал три недели больным.

«Чай пить! Чай пить! А ты расскажи мне, как прощались с бабами»16. Серафима сделала знак, чтобы я ушла, а батюшка, заметив это, довольно резко сказал: «Не подмигивай, она мне договорит, а ты займись своим делом. Запри дверь, вот мы и попьем чайку». Я видела, как нервно и торопливо пил он с ложечки чай. Но как только я дошла до сжигания масленицы на колесе, он воскликнул: «Вот это хорошо! Ох, как хорошо! Я и то бы пошел с вами, чтобы не пекли больше блинов, а то один грех с этими блинами». Я несколько раз пыталась уйти, он не пускал.

Вернулся отец Сергий17 и хотел войти в комнату. «Подождите, я позову вас», — отнесся к нему батюшка. Я себя чувствовала как на костре (за дверью меня «жарили»).

Провожая, сказал мне: «Спасибо, сколько ты мне рассказала, чего я и не знал». — «Спасибо вам, сколько вы мне сказали, чего я не знала. Теперь буду помнить и просить прощения у мертвых и живых!»

1920 год — первый год священства Сергея Николаевича Дурылина18

Это был самый разгар в народе бедствий, болезней, голода.

Батюшка, как все его звали, отец Алексий Мечёв <…> подобрал себе штат священнослужителей, хороших проповедников с высшим образованием, и руководил ими. Совершались службы особые, по древнему уставу, ночные богослужения для подкрепления и ободрения народа. Храм отапливался, и в него многие приходили не только помолиться, но и согреться, ибо топлива в то время уже почти не было. Только учреждения отапливали…