Поиск

ТютНастя

ТютНастя

Псалтирь, купленная в Ярославле (1888 года издания)


Я с сестрой  и тетей Настей (Анастасией Михайловной)

Из детских воспоминаний.

Я узнала ее фамилию спустя десятилетия — Овчинникова. В то далекое время — в 1970-е годы — мне было лет пять, моей сестре на год меньше, ей — около семидесяти. И была она очень миниатюрной, низенького роста сухонькой старушкой. С остреньким подбородком, улыбчивая (а может, просто без зубов, что давало схожее ощущение), в очках коричневой оправы, немногословная. Непременно в светлом платочке, темно-синей полотняной кофточке с крохотными пуговичками настоящего перламутра и длинной темной юбке, собранной в складки на талии. Почти как из сказки. Потому что столь подходящих нам с сестрой по росту взрослых нам никогда до этого видеть не приходилось. Чуть выше нас, детей. Очень удобно общаться — не надо задирать голову, чтобы увидеть ее лицо. На равных были. В прямом смысле слова.

Звали мы ее ТютНастя. Что в переводе с нашего картавого детского языка должно было означать «тетя Настя». Она считалась нашей няней. Няней, сказать по правде, чисто номинальной. Она просто жила у нас в семье и присматривала за нами, чтобы мы не «убились» во время отсутствия родителей — ведь оставлять детей одних в квартире на весь рабочий день опасно.

Квартира — в новостройке на самой окраине Москвы. Тогда окраиной являлось Чертаново. Дальше нашей девятиэтажки домов не было — только конечные остановки трамвая и автобусов. Пока из такого района доберешься до метро, пока на метро до работы, а потом обратно… И, кстати, основные магазины тоже не в шаговой доступности, как сейчас, а на расстоянии двух–шести автобусных остановок. Хорошо, хоть булочная рядом!

Папа — хирург в одной из центральных детских больниц. На работу уезжал в семь часов утра. А приезжал, если не оставался на дежурство или выхаживать прооперированного ребенка, ближе к восьми-девяти вечера. Мама — научный сотрудник. Ей шли навстречу и позволяли какую-то часть работы делать вне стен института. Но всему был предел. К тому же мы с сестрой часто болели. Пока выздоровеем — недели три пройдет. На такой срок не отпросишься.

Мама пыталась обращаться за помощью к соседям, искала подходящие кандидатуры. Снимавшая соседнюю квартиру молодая женщина-маляр уверяла, что не имеет отношения к пропажам продуктов и постельного белья, которые начались после ее приходов. Другая женщина, зрелого возраста, при знакомстве заявила, что не отказалась бы от рюмочки коньяка «за встречу». В результате пришлось обратить внимание на пожилую женщину, помогавшую какому-то семейству по хозяйству где-то в Подмосковье и страдавшую от хозяйского пьянства и обильного мата. Узнав, что в нашей семье не пьют и не ругаются, что мы все крещеные, женщина согласилась жить с нами. Это и была тетя Настя — ТютНастя.

Родители выделили ей комнату, поскольку своего жилья ТютНастя не имела. Кормили. Платили 50 рублей в месяц, что составляло почти половину маминой зарплаты. И не стесняли в исповедании веры Христовой. Собственно, далее речь и пойдет о том, какой в быту была пожилая верующая женщина 1970-х годов, какими были эти женщины (так называемые «белые платочки»), вопреки проводившейся властями политике всегда ходившие с покрытой головой и каждое воскресенье посещавшие храм.

ТютНастя была старообрядкой, прихожанкой храма на Рогожской заставе. Каждую пятницу она уезжала от нас и возвращалась вечером в воскресенье. На вопрос моей мамы, где она ночует эти дни, ТютНастя отвечала: «Там, у одной» — то есть у одной из прихожанок. Если же та ей в ночлеге отказывала, ТютНастя, всегда бравшая с собой чистую простыню, спала прямо в церкви одетой, расстелив простыню на полу (возможно, в подклете). По возвращении из храма привозила святую воду и просфоры для нас, которые делила на маленькие кусочки, чтобы хватило на несколько дней.

Просфора осталась в моей памяти чем-то таинственным, особенным. Именно ее мама не разрешала нам брать в рот. А святую воду разрешала! Позже узнали, почему — она подменяла ее кипяченой. Тайком, естественно. Ведь маме после вторых родов пришлось больше полугода оставаться в больнице с моей сестрой, у которой случилось инфекционное поражение кишечника, осложнившееся сепсисом. Сестра выжила наперекор судьбе благодаря папе, сумевшему отыскать нужное лекарство уже после того, как врачи перестали надеяться на благополучный исход. Естественно, мама не хотела рисковать с водой, набранной в неизвестных условиях и потом долгое время стоявшей в шкафу. ТютНастя радовалась: «Смотри-ка, сколько дней стоит вода, а какая прозрачная!» Мы тоже радовались, поскольку могли приобщиться чему-то особенному. Была рада и мама.

ТютНастя давала нам святой воды, если у нее получалось оторваться от молитв раньше, чем мы позавтракаем. Ее утренняя молитва заканчивалась, как правило, уже ближе к обеду. А начинаться могла и в шесть утра — в общем, не позже того времени, когда родители вставали, чтобы ехать на работу. Разумеется, в интервале от пробуждения до обеда мы с сестрой успевали «нахвататься хлеба», что перечеркивало в понимании ТютНасти всю должную благоговейность и благочестивое отношение к принятию святой воды.

Сама она, похоже, употребляла пищу раз в день. В пост часто замачивала сухой горох или фасоль, за несколько дней приобретавшие характерный запах. Хорошо, если съедала их в таком сыром виде, без варки — неприятный запах в этом случае был только на кухне. Отваривание же замоченного не оставляло свежего воздуха ни в одном уголке квартиры. В Страстную неделю, которую ТютНастя проводила в храме на службах, она ела крайне мало. В Чистый четверг весь ее рацион составляли кусок хлеба и кружка воды. В пятницу — кружка воды без хлеба. Суббота — без еды и питья. Нам, маленьким детям, подобное представлялось невозможным. На время поста ТютНастя приберегала продукты, которые мама порывалась выбросить за ненадобностью. Засохших или подпорченных плесенью кусков хлеба набирался целый полотняный мешок. В дело шли старое переваренное до темно-коричневого цвета и засахаренное варенье, а также засохшая в камень вобла.

Мы с интересом наблюдали за возней ТютНасти с воблой. Что там можно так долго отковыривать? А потом кушать? Нам тоже дайте! Приходилось проявлять смирение и ждать, ерзая на табуретке. Зато в конце концов несколько волокон сухой рыбы, больше похожих на легкие перышки, отделялись от вяленого монолита. ТютНастя поворачивалась к одной из нас, заставляла высунуть язык. К языку с ее пальца прилипал кусочек воблы. Можно было отправлять его в рот. А потом с наслаждением заедать соленость постным картофельным супом, который ТютНастя самолично готовила для себя, чтобы не оскоромиться щами с общего стола.

Приготовление картофельного супа тоже было действом, за которым мы наблюдали с огромным интересом. В малюсенькой видавшей виды кастрюльке варилось несколько картофелин. В это время ТютНастя чистила и мелко-мелко нарезала луковицу. Распределяла лук по тарелкам. Затем каждой в тарелку клала сваренную картофелину и вилкой разминала ее. Заливала кипящей водой, в которой только что варился картофель: лук становился не таким злым, но сохранял хрусткость. И добавляла чайную ложку растительного масла. Объеденье!

Однако моя сестра предпочитала суп с макаронами, а не с картофелем. Ей нравились макаронные изделия в виде звездочек — такие маленькие, ажурные, как крохотные цветочки. ТютНастя, чтобы накормить мою сестру и меня «одним махом», умудрялась варить в одной кастрюле два супа одновременно: в процессе варки к картофелю добавляла макароны, а в тарелки отдельно выкладывала мне — картофель, сестре — макароны. Мы были в восторге и с аппетитом поглощали приготовленный на наших глазах заказ.

Восторг вызывали у нас и пироги. Чудесные воспоминания детства! Квашню приходилось ставить в пятницу. «Дети пирогов просют», — приговаривала ТютНастя, начиная со среды. Еще бы мы не просили их! Чуть припорошенные мукой, как легким инеем, с золотистой бархатной корочкой, размером почти с ладонь взрослого человека. Внутри — начинка из взваренных и измельченных сушеных яблок, перемешанных с вареньем из протертой черной смородины. Было так славно разломать пышный и увесистый пирог и пальцем, как ложкой, выковыривать начинку, облизывать палец и снова запускать его в гладкое нутро пирога, добираясь до самого донышка! Естественно, мама ругала нас, находя не съеденные остатки без начинки.

А ТютНастя ближе к вечеру того же дня, то есть пятницы, собиралась в церковь. Расстилала шерстяной платок — в коричнево-бело-черную клетку, очень крупную. На него стелила газеты, а потом серую оберточную бумагу. Клала половину всей выпечки, что обычно составляло два противня пирогов. Увязывала в большой узел. И еще наполняла пирогами сумку, похожую на современные дорожные саквояжи на колесиках. Если мама накануне выдавала ей зарплату, то все деньги ТютНастя также относила в церковь. Себе не оставляла и родным не посылала.

Бабушки из нашего подъезда при случае по-соседски общались с ней. Узнавали «новости», когда она возвращалась из церкви. Корили за то, что берет у нас деньги — брала даже в те месяцы, когда после офтальмологических операций лежала с забинтованными глазами, а мамина мама ухаживала и за нами, и за ТютНастей. Бабушки-соседки потом передавали маме ответ ТютНасти: «А я их зарплату на себя не трачу. Все до копейки отдаю в церковь от их имени и молюсь за них».

В церковь же она относила подарки, полученные от мамы. Однажды, приняв в подарок трикотажную хлопковую ночную рубашку и махровое полотенце, задумалась, а потом искренне и простодушно молвила: «Сколько раз говорила тебе, а ты все такой же бестолковой и осталась. Зачем два подарка сразу? Могла бы сэкономить. Хватило бы и одного за раз». Мама ответила: «Тетя Настя, я не обеднею, да и вы не разбогатеете от этого подарка. Так что пусть все останется так, как есть».

Хлопковые чулки, женские комбинации и панталоны, которые мама регулярно ей дарила, ТютНастя так же исправно передавала в церковь. Те же вещи, что она обычно носила, были латаные-перелатаные и создавали нам определенную неловкость перед гостями, приезжавшими в выходные. Дело в том, что перед отъездом в церковь ТютНастя стирала и развешивала на веревке в узенькой ванной или на кухне свое нижнее белье и заштопанные чулки. Убрать мокрые вещи на все выходные было некуда. Но ведь не всякому приятно, явившись в гости, видеть чужое исподнее, тем более с «особенностями». У людей могло создаться впечатление, что ТютНастя живет у нас в беспросветной нужде.

Хотя, по сути, это могла быть аскеза верующего человека. Не так ведь много надо для жизни. Даже и не помню, где и сколько места занимали вещи ТютНасти. В выдвижном ящике серванта лежали клубочки ниток, которые она сматывала, распуская старые чулки — для последующей штопки пары чулок, которую на тот момент носила.

А еще за шкафом лежала старая книга. Большого формата. Толстая. Переплет темно-синего цвета из влагостойкого материала, похожего на дерматин. Шрифт церковнославянский. Старая, зачитанная. Внутри на страницах — красные витиеватые заглавные буквы, непонятная нумерация буквами вместо цифр. Как мне хотелось подержать в руках эту книгу, рассмотреть ее! Но нам не разрешали. Приблизиться и заглянуть через плечо ТютНасти в книгу было можно, прокравшись под стол в ее комнате во время молитвы…