Поиск

«Я шел Москвой…»

«Я шел Москвой…»

Здание Московского университета на Моховой улице


В. Ф. Аммон. Вид Москвы с Воробьевых гор. 1856 год

Московская пора жизни поэта Якова Петровича Полонского (1819–1898).

1838 год. Путь в 200 верст от Рязани до Москвы выпускник 1-й рязанской мужской гимназии Яков Полонский проделал за двое суток. Вздымая клубы пыли, повозка медленно тащилась по тракту, влекомая усталой лошадью. «В Москве смутно припоминается мне какой-то постоялый двор за Яузой и затем мое перемещение на Собачью площадку1, в собственный дом моей двоюродной бабушки Екатерины Богдановны Воронцовой (урожденной Умской. — А.П.). Там отвели мне в мезонине, по соседству с кладовой и домашними припасами, две комнаты, и я перенес туда мой чемодан и мою подушку». И далее в воспоминаниях поэт пишет: «Старуха Воронцова была одною из типических представительниц тех барынь, которые помнили еще времена Екатерины II, и, еле грамотная, доживала век свой, окруженная крепостной челядью и приживалками, с которыми судачила, иногда играла в дурачки и беспрестанно, даже по ночам просыпаясь, упивалась чаем. Сиднем сидела она у себя дома вечно на одном и том же месте, душилась одеколоном, нюхала табак, ничем не интересовалась, кроме домашних передряг; вооружаясь хлопушкой, била мух, капризничала, щипала девок и посмеивалась».

Наскоро обустроившись, вчерашний рязанский гимназист отправился подавать документы в Московский университет. По пути он разглядывал дома, отстроенные после пожара 1812 года, любовался величественным Кремлем:

Я помню — разгорался день,

Но облака ходили низко,

А на Москве лежала тень.

От нас Москва была не близко,

Хоть и мелькали с двух сторон

Ее макушки. Ранний звон

Колоколов ее в тумане

Носился смутно над землей.

<…>

Я шел Москвой. Не позабуду,

Как после дождика с грозой

Над Воробьевыми горами

И над пустынными дворами,

И над садами, над рекой

Гас тихо вечер золотой;

Как с теплотой боролся холод;

Как подрумянен был и молод

Маститый Кремль с его стеной…

Как горячо горели главы

Его соборов…

На экзаменах рядом с Яковом сидел юноша по имени Аполлон Григорьев. «Тогда он был еще свежим, весьма благообразным юношей с профилем, напоминавшим профиль Шиллера, с голубыми глазами и с какою-то тонко разлитой по всему лицу его восторженностью или меланхолией. Я тотчас же с ним заговорил, и мы сошлись. Он признался мне, что пишет стихи; я признался, что пишу драму (совершенно мною позабытую) под заглавием “Вадим Новгородский, сын Марфы Посадницы”. Григорьев жил за Москвой-рекой в переулке у Спаса в Наливках2. Жил он у своих родителей, которые не раз приглашали меня к себе обедать».

Вступительные экзамены Полонский сдал неблестяще: по латыни получил три балла, по алгебре и вовсе единицу, зато по словесности удостоился оценки «отлично». Зачислен он был на юридический факультет. Хотел учиться на филологическом, но для этого требовалось знание иностранных языков, которыми молодой человек не владел, поскольку ему, по его выражению, «не хватало памяти».

* * *

В 1838 году на словесное отделение философского факультета Московского университета поступил Афанасий Фет. Полонский быстро сошелся с ним и с Григорьевым. Общая увлеченность поэзией способствовала тому, что вскоре знакомство переросло в настоящую дружбу. Они встречались в доме Григорьевых на Малой Полянке (здание не сохранилось). Добираться до Замоскворечья было далековато, а денег на извозчика у Полонского часто недоставало — ходил пешком. «Помню, что в то время Фет еще восхищался не только Языковым, но и стихотворениями Бенедиктова, читал Гейне и Гете, так как немецкий язык был в совершенстве знаком ему (покойная мать его была немкой еврейского происхождения). Я уже чуял в нем истинного поэта и не раз отдавал ему на суд свои студенческие стихотворения, и досадно мне вспомнить, что я отдавал их на суд не одному Фету, но и своим товарищам и всем, кого ни встречал, и при малейшем осуждении или невыгодном замечании рвал их. Почему-то мне, крайне наивному юноше, казалось, что если стихи не совсем нравятся, то это и значит, что они никуда не годны».

Фет, в свою очередь, высоко ценил творчество товарища: «Что касается меня, то едва ли я был не один из первых, почуявших несомненный и оригинальный талант Полонского. Я любил встречать его <…> до прихода многочисленных и задорных спорщиков, так как надеялся услыхать новое его стихотворение, которое читать в шумном сборище он не любил. Помню, в каком восторге я был, услыхав в первый раз:

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету…»

Постепенно дом Григорьевых стал местом постоянных собраний талантливой университетской молодежи. Здесь бывали студенты юридического и словесного факультетов — сын опального декабриста Н. М. Орлов (о нем речь пойдет ниже), будущий историк С. М. Соловьев, П. М. Боклевский, ставший впоследствии известным художником-иллюстратором, прилежный и сдержанный С. С. Иванов, который займет должность товарища попечителя Московского университета, К. Д. Кавелин, князь В. А. Черкасский, А. В. Новосильцев и другие. Завсегдатаем и активным членом этого своеобразного литературно-философского кружка сделался и Я. П. Полонский. Почти все новые товарищи Якова Петровича увлекались философией Гегеля, искусством, литературой, читали Пушкина, Бенедиктова, Языкова, Гете, Гейне, Байрона, Мицкевича… Занимали их умы и социальные вопросы. Полонский вспоминал, что «юноши мечтали об освобождении крестьян», а Григорьев пел с друзьями-студентами «песню, положенную им на музыку: “Долго нас помещики душили, становые били!”».

Из крупных поэтов сильное влияние на Полонского в те годы оказывал М. Ю. Лермонтов: «Я мало встречал людей, которые не преклонялись бы перед силою его поэтического гения. Тургенев, прочитав “Героя нашего времени”, при мне называл книгу эту новым откровением. К. Д. Кавелин <…> наизусть заучивал стихи его. “Вот человек, — говорил он о Лермонтове с восторгом, — вот человек, который на всю Россию тоску нагнал”. Ю. Самарин говорил о Лермонтове: “Неужели он до сих пор еще не сознает своего великого призвания?” <…> Но если Лермонтов был глубоко искренен, когда писал: “И скучно, и грустно, и некому руку подать” — я бы лгал на самого себя и на других, если бы вздумал написать что-нибудь подобное».

Интересно, что стихотворение Полонского «Узник» по ритму и тематике перекликается с поэмой Лермонтова «Мцыри»:

Меня тяжелый давит свод,

Большая цепь на мне гремит.

Меня то ветром опахнет,

То все вокруг меня горит!

И, головой припав к стене,

Я слышу, как больной во сне,

Когда он спит, раскрыв глаза, —

Что по земле идет гроза…

Насколько интересно было Якову Петровичу у Григорьева, настолько в бабушкином доме — скучно и не­уютно. «Когда из университета я приходил домой к обеду, я нередко заставал за обеденным столом, за который никогда не садилась моя бабушка, одну коренастую старуху, московскую немку, набеленную и нарумяненную, с намазанными бровями, и не мог иногда от души не хохотать над ней. Она была убеждена, что в университете учат меня колдовству и чернокнижию, что я могу вызывать чертей, которые по ночам не дают ей покоя; она боялась раков, крестила свою тарелку и подальше от меня отодвигала свой прибор».

* * *

Как-то раз студент Полонский показал профессору И. И. Давыдову свое стихотворение «Душа», и тот совершенно неожиданно для автора продекламировал его на лекции перед большой аудиторией. Полонский засмущался и порвал листок с текстом. Подобным образом, как мы помним, он поступал не раз.

Одно из ранних стихотворений Якова Петровича сохранилось в памяти А. А. Фета — шуточный опус, главными действующими лицами в котором выступали инспектор Московского университета Платон Степанович Нахимов и студент Данков, сочинявший «мизерные стишки к Масленице под названием “Блины” и к Святой неделе под названием “Красное яичко” и продававший эти небольшие тетрадки книгопродавцу Лонгинову за десятирублевый гонорар»:

Второй этаж. Платон сидит.

Пред ним студент Данков стоит:

— Ну вот, я слышал, вы поэт.

На Масленице сочинили

Какие-то блины и в свет

По пятиалтынному пустили.

— Платон Степаныч, я писал

Затем, что чувствовал призванье.

— Призванье? Кто вас призывал?

Я вас не призывал, граф3 тоже;

<…>

Скажите, кто вас призывал?

— Платон Степаныч, я пою

В пылу святого вдохновенья,

И я мои стихотворенья

В отраду людям продаю.

— Опять не то, опять вы врете!

Кто вам мешает дома петь?

Мне дела нет, что вы поете:

Стихов-то не могу терпеть.

Стиховто только не марайте!

Я потому вам говорю,

Что мне вас жаль. Теперь ступайте!

— Покорно вас благодарю!

Стихотворение каким-то образом дошло до инспектора. Очевидно, шутка ему не понравилась, и с тех пор он ставил Полонскому за поведение «4» вместо «5». Университетское начальство вообще не жаловало поэтическое творчество студентов. Начав публиковаться в ежемесячном учено-литературном журнале М. П. Погодина «Москвитянин», Яков Петрович не подписывался своей фамилией.

* * *

В университете существовал порядок: студенты должны были как можно подробнее записывать лекции, а дома приводить их в порядок. Следить за полетом мысли профессоров, параллельно фиксируя его на бумаге, оказывалось нелегко, а потому наиболее находчивые вели запись по очереди. Полонский обычно садился рядом со своим земляком, тоже бывшим рязанским гимназистом Мартыновым. Как только на лекции рука уставала писать, Яков толкал товарища в бок, и тот продолжал конспектировать. Потом они обменивались записями.

Однажды во время публичной лекции историка М.  П. Погодина Полонский обратил внимание на юношу, стоящего у дверей, поскольку все места в аудитории были заняты. Яков Петрович, «не зная его фамилии, невольно любовался им». Несколько позже юноша пожаловал к поэту в гости. «То был единственный сын всем тогда известного М. Ф. Орлова, за свое знакомство и дружбу с декабристами осужденного жить в Москве безвыездно, того самого Орлова, который двадцати пяти лет был уже генералом и участвовал в Бородинском бою, которому в 1814 году Париж передал городские ключи и брат которого, граф Алексей Орлов, был таким близким человеком императору Николаю». Николай Михайлович Орлов сообщил, что его родители желали бы видеть автора восхитившего их стихотворения «Душа».

Вскоре Яков Петрович стал частым гостем в доме Орловых. Туда наведывались многие московские знаменитости — А. С. Хомяков, Т. Н. Грановский, П. Я. Чаадаев и другие. Появлялся молодой И. С. Тургенев, окончивший в 1841 году занятия в Берлинском университете и приехавший в Москву навестить мать. Как-то Иван Сергеевич прочитал в записной книжке Николая Орлова одно из стихотворений Полонского и вынес следующий вердикт: «маленький поэтический перл». В начале 1842 года литераторы познакомились лично и подружились.

Прекрасным майским днем Я. П. Полонский встретил на Тверском бульваре П. Я. Чаадаева. «Мы сели на скамейку и стали разговаривать. Из одного дома высунулись из окошка два работника и распевали песни во все горло. “Что это значит? — говорил Чаадаев. — Что за непонятный такой русский народ — для чего он поет, когда никто и не слушает, когда все проходят мимо, не обращая никакого внимания, — и что за равнодушная такая публика, которая и не думает об них?” Я сказал, что они поют для того только, что им весело петь». Философу «не понравилось» это замечание.

Однако Чаадаев ценил Полонского, о чем свидетельствует письмо к последнему поэта Ф. Н. Глинки, датируемое предположительно 1860-ми годами: «Давным-давно в Москве у Чаадаева, Вас любившего, встретив в первый раз стихи Ваши, <…> я любовался ими». То есть Петр Яковлевич не только интересовался творчеством Полонского, но и хранил у себя его произведения.

* * *

Не успел Я. П. Полонский окончить первый курс, как умерла Екатерина Богдановна Воронцова. Студенту пришлось искать другое жилье. На лето он уехал в родную Рязань к теткам Кафтыревым. Посетил Успенский Ольгов монастырь, чтобы поклониться могиле матери, повидался с гимназическими учителями. Тетки суетились вокруг племянника, расспрашивали о жизни в столице, но тому было с ними скучно и неуютно. «Они казались мне хоть и добрыми, но глупыми и суеверными. Откровенно говорить с ними было уже невозможно: в каждом слове моем они заподозрили бы ересь или безнравственность».

Осенью Полонский вернулся в Москву и временно поселился у своего гимназического однокашника Михаила Кублицкого. Однако долго он, человек стеснительный, пользоваться кровом приятеля не мог. На съемную квартиру средств недоставало, и Яков Петрович начал давать частные уроки. «Пока моя бабушка была жива, я был обеспечен, но и тогда денег у меня не было, я ходил в университет пешком и зимой в самые сильные морозы в одной студенческой шинели и без галош. Я  считал себя уже богачом, если у меня в жилетном кармане заводился двугривенный; по обыкновению, я тратил эти деньги на чашку кофе в ближайшей кондитерской; в то время не было ни одной кофейной, ни одной кондитерской, где бы не получались все лучшие журналы и газеты, которых не было и в помине у моей бабушки, — “Отечественные записки”, “Московский наблюдатель”, “Пантеон” и “Библиотека для чтения”, — и я по целым часам читал все, что в то время могло интересовать меня».

Постоянного пристанища все не находилось. «Где я тогда в Москве не живал! Раз, помню, нанял я какую-то каморку за чайным магазином на Дмитровке и чуть было не умер от угара; жил вместе с братом М. Н. Каткова Мефодием4 и у него встречал ворчливую старуху — мать их. Жил у француза Гуэ, фабриковавшего русское шампанское, на Кузнецком мосту; жил на Тверской в меблированной комнате у какой-то немки вместе с медицинским студентом Блен де Балю. <…> Выручали меня грошовые уроки не дороже пятидесяти копеек за урок, но просить о присылке денег из Рязани мне было совестно».

Летом Яков Петрович гостил у товарищей по университету или подрабатывал гувернером. О своем тогдашнем положении он судил так: «Нисколько не жалуюсь на то, что в Москве не было у меня ни семейного очага, ни постоянной квартиры и ничего, кроме дорожного старого чемодана. Были студенты, которые испытывали не только бедность, но и нищету; они жили в окрестностях Москвы и в университет ходили по очереди, так как у двоих была одна только пара сапог. Что за беда, что я жил где придется».

* * *

Я. П. Полонский мечтал показать свои стихотворения В. Г. Белинскому — к тому времени уже авторитетному критику. «Помню, я послал ему стихи и письмо. Помню, как с Ровинским (приятелем поэта. — А.П.) зашел в дом к нему и как Белинский отнесся ко мне как к начинающему и мало подающему надежд мальчику (я и был мальчик). Белинский сам был еще лет 25 или 27 юноша — худой, невзрачный, с серыми глазами навыкате… Комнатка была небольшая, бедная (если не ошибаюсь, он квартировал на Арбате). Я был так огорчен невниманием Белинского, что чуть не плакал — и, кажется, послал ему письмо, где уверял его, что никто не разубедит меня в поэтическом таланте».

Вскоре Белинский уехал в Петербург. Ровинский же свел Полонского с поэтом Иваном Петровичем Клюшниковым (1811–1895). Тот был домашним учителем И. С. Тургенева, которого готовил к поступлению в университет; позднее Иван Сергеевич тепло вспоминал о нем. Клюшников немало способствовал поэтическому становлению Полонского. К моменту их знакомства Иван Петрович уже сотрудничал с «Отечественными записками» и «Современником», печатал элегии в журнале «Московский наблюдатель», подписывая свои произведения буквой Q. Однако это общение продолжалось недолго. Пережив тяжелое психическое расстройство, Клюшников внезапно уехал из Москвы, оставив в недоумении всех своих знакомых. Полонский пытался выяснить, куда он подевался, — тщетно. Позже Яков Петрович вывел И. П. Клюшникова под именем Камкова — главного героя романа в стихах «Свежее преданье»:

…Близ Полянки

Камков жил у одной мещанки

Во флигеле. — К его сеням

Прошел я по сырым доскам

И стал стучаться. — Оказалось,

Что дверь была не заперта

И очень просто отворялась.

Вхожу — передняя пуста…

<…>

Вошел я в комнату. Худой,

В халатишке, одной ногой

Поймавши туфлю, он с дивана

Приподнялся, — то был Камков.

<…>

Он для меня подвинул стул

И словно в душу заглянул

Большими серыми глазами.

Я не бывал знаком с орлами,

Но думаю, что на орла

Похож он не был… Над бровями

Его заметной складкой шла

Морщинка — знак упорной воли

Иль напряженья мысли. — Он

Был моложав, — но сокрушен,

Подавлен чем-то; поневоле

Я на него глядел — глядел,

И слушал, и понять хотел.

Казалось, был он бесконечно

Внимателен и добр; — конечно,

С такими качествами кто ж

Бывает на орла похож?

<…>

Оставшись до другого дня

В его каморке, — помню, — я

Заснул под утро. Для меня

Камков действительно был гений,

Хоть он заметного следа

Среди общественных явлений

И не оставил, господа.

Рассказывали, что Клюшников, к тому времени безвыездно живший в своем имении на хуторе Криничный Харьковской губернии, узнал себя в романе Полонского и порадовался успехам младшего собрата по перу…