Поиск
  • 27.05.2020
  • Былое
  • Автор Максим Владимирович Батшев

Писатель, публицист, композитор…

Писатель, публицист, композитор…

Фронтиспис и титул книги Г. Кёнига «Очерки русской литературы», написанной при участии Н. А. Мельгунова. 1837 год


Первый и последний листы письма  Н. А. Мельгунова  к А. И. Герцену  от 1 декабря 1856 года. ГАРФ

О Николае Александровиче Мельгунове (1804–1867).

Николай Александрович Мельгунов родился в селе Петровском Ливенского уезда Орловской губернии. Единственный ребенок в семье, он с раннего детства был окружен заботой родителей, вместе с которыми в возрасте 11 лет переехал в Харьков для последующего поступления в местный университет. Через 30 лет, вспоминая о той поре, Мельгунов напишет: «Мне только что минул тогда первый десяток, но я многое еще очень живо и ясно помню. Первый отдел моей жизни тогда кончился, жизни деревенской, питания и роста. Несмотря на то, что с семи лет я уже имел гувернера-швейцарца и русского учителя, я все-таки в первый свой десяток жил больше на воздухе, чем в классной комнате, больше играл и бегал, чем учился; оттого-то в 10, 12 лет я до того вырос и даже возмужал, что никто не хотел верить, чтоб я был так молод»1.

В Харькове Николай жил с 1815 по 1818 год. Когда пришла пора начать подготовку к экзаменам в университет, преподавателем юноши стал Иван Филиппович Вернет (1760 — ок. 1825) — известный писатель, педагог, журналист швейцарского происхождения. Также Николай брал частные уроки русского языка у адъюнкта Харьковского университета Разумника Тимофеевича Гонорского (1791–1819), одного из издателей журнала «Украинский вестник», где состоялся литературный дебют нашего героя — в январском номере за 1818 год увидел свет его небольшой перевод с французского «Приближение весны» (из Ж.-А. Бернардена де Сен-Пьера)2.

Однако учиться в Харькове Николаю было не суждено. В 1818 году родители перебираются в Санкт-Петербург и определяют сына в только что созданный Благородный пансион при Педагогическом институте. Там Николай сблизился с В. К. Кюхельбекером, преподававшим в этом учебном заведении; вероятно, тогда же он посещал литературные субботы В. А. Жуковского, где мог общаться с Н. И. Гнедичем, И. А. Крыловым, А. И. Тургеневым; не исключено, что именно у Жуковского состоялось его знакомство с Е. А. Баратынским.

Сырой климат Петербурга негативно сказался на здоровье молодого человека — за два года пребывания в пансионе он неоднократно болел и, чтобы поправиться, уехал с отцом в довольно длительное (1820–1823) заграничное путешествие. Компанию им намеревался составить М. И. Глинка, но его не отпустили родные3.

Сведений об этой поездке очень мало. Кое-что можно почерпнуть из путевого дневника Кюхельбекера, в котором Вильгельм Карлович рассказывает о своей встрече с Н. А. Мельгуновым осенью 1820 года в католической церкви Дрездена: «Я наслаждался превосходным пением королевских кастратов; обедня отошла; вдруг за мною кто-то вскрикивает, — оглядываюсь: это М…, один из моих милых петербургских питомцев; он подводит меня к отцу; мы обнимаем друг друга, радуемся, удивляемся. <…> Вы себе можете вообразить, друзья мои, как часто бываю я у М…, можете вообразить, что мы разговариваем только и единственно о России и не можем наговориться о ней: теперешнее состояние нашего отечества, меры, которые правительство предпринимает для удаления некоторых злоупотреблений, теплая вера в Провидение, сердечное убеждение, что святая Русь достигнет высочайшей степени благоденствия, что русский бог не вотще даровал своему избранному народу его чудные способности, его язык богатейший и сладостнейший между всеми европейскими, что небо предопределило россиянам быть великим, благодатным явлением в нравственном мире, — вот что придает жизнь и теплоту нашим беседам»4.

Мельгунов посетил и Саксонскую Швейцарию, знаменитую своими горными видами. Там он оказался в одно время с В. А. Жуковским. Последний заметил, что «после этой прогулки ему стало понятно, почему в горах так много сказок о духах и волшебстве. Нигде туманы так не живописны, как в горах; нигде в них нет столько фантазии, как там; они творят сказки; жители только переводят их на язык»5.

* * *

Вернувшись на родину, Мельгуновы купили дом в Москве рядом с Новинским предместьем. В 1825 году Николай Александрович поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел. Его сотрудниками оказались А. И. Кошелев, И. В. Киреевский, братья А. В. и Д. В. Веневитиновы, В. П. Титов, С. П. Шевырев, С. А. Соболевский и другие образованные юноши. Кошелев вспоминал: «Служба наша главнейше заключалась в разборе, чтении и описи древних столбцов. Понятно, как такое занятие было для нас мало завлекательно. Впрочем, начальство было очень мило: оно и не требовало от нас большой работы. Сперва беседы стояли у нас на первом плане; но затем мы вздумали писать сказки так, чтобы каждая из них писалась всеми нами. Десять человек соединились в это общество, и мы положили писать каждому не более двух страниц и не рассказывать своего плана для продолжения. Как между нами были люди даровитые, то эти сочинения выходили очень забавными, и мы усердно являлись в архив в положенные дни — по понедельникам и четвергам. Архив прослыл сборищем “блестящей” московской молодежи, и звание “архивного юноши” сделалось весьма почетным, так что впоследствии мы даже попали в стихи начинавшего тогда входить в большую славу A. C. Пушкина»6.

Здесь мемуарист имеет в виду строки из седьмой главы «Евгения Онегина»:

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про нее между собою

Неблагосклонно говорят.

Само же выражение «архивные юноши», как считается, придумал С. А. Соболевский.

Чуть ранее Н. А. Мельгунов познакомился с членами кружка московских любомудров. Тот же А. И. Кошелев писал: «Немецкая философия и в особенности творения Шеллинга нас всех так к себе приковывали, что изучение всего остального шло у нас довольно небрежно, и все наше время мы посвящали немецким любомудрам. В это время бывали у нас вечерние беседы, продолжавшиеся далеко за полночь, и они оказывались для нас много плодотворнее всех уроков, которые мы брали у профессоров. Наш кружок все более и более разрастался и сплотнялся. Главными самыми деятельными участниками в нем были: Ив. В. Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин, кн. В. Одоевский, Титов, Шевырев, Мельгунов и я. Этим беседам мы обязаны весьма многим как в научном, так и в нравственном отношении»7.

* * *

С конца 1820‑х годов дом Мельгуновых под Новинским в приходе церкви Иоанна Предтечи в Кречетниках (не сохранилась) становится популярным литературным салоном. Об их четвергах с восторгом вспоминали многие современники8. Сюда приходили В. П. Титов, М. В. Рихтер, С. П. Шевырев, Н. Ф. Павлов, К. С. Аксаков, А. С. Хомяков, Н. В. Станкевич.

Будущий педагог и писатель Януарий Михайлович Неверов (1810–1893) одно время жил у Н.А. Мельгунова: «В Москве во многих богатых аристократических домах был обычай давать у себя приют бедным студентам, не возлагая на них никаких особых обязанностей, вроде учительских, секретарских, а просто как компаньонам; в качестве компаньона поступил и я в семейство Мельгуновых. <…> Это был один из самых счастливых периодов моей жизни как в материальном, так и умственном и нравственном отношениях. Я имел прекрасное, вполне комфортабельное помещение со столом и всеми прочими удобствами, которое мне не стоило ни копейки»9.

Николай Александрович помог Я. М. Неверову не только с жильем: «По переезде моем к Мельгунову он пригласил какого‑то старика англичанина давать ему уроки английского языка, при чем и я присутствовал, но со стороны Мельгунова это был только деликатный предлог к приглашению меня к себе и к доставлению мне возможности бесплатно пользоваться английскими уроками, потому что сам он постоянно оставался пассивным при нашем английском менторе»10.

Н. А. Мельгунов дружил с княгиней Зинаидой Александровной Волконской (1789–1862). В 1820–1830‑х годах та находилась в Италии вместе с сыном и его домашним учителем — С. П. Шевыревым. Мельгунов посылал Степану Петровичу для передачи княгине различные литературные новинки. Однажды он собрался отправить комедию А. С. Грибоедова «Горе от ума», но случилась досадная неприятность: «Соболевский потерял экземпляр, списанный с оригинала, и я должен был сличать три списка, из них один кажется мне верным, если не обманывает память, и таковой посылаю»11. К грибоедовской комедии Николай Александрович приложил два романса своего друга Н. Ф. Павлова («Не говори ни да, ни нет» и «На отъезд»).

Мельгунов живо поддержал идею З. А. Волконской организовать в Москве некий музей: «Читал я ваш проект учреждения. <…> Мне обещали уже и добровольно рублей 50 и сверх того такие люди, которые бы должны дорожить деньгами поболее наших ясновельможных панов. Эти‑то господа более всех других возбуждают во мне опасение, что вашему благому предприятию не скоро исполниться»12.

В других письмах он делится с С. П. Шевыревым планами относительно издания в Москве литературного альманаха. Деньги, вырученные с продаж, предполагалось потратить на открытие публичной библиотеки. Николай Александрович интересуется: «Нельзя ли выпросить что-нибудь у княгини. Не нужно говорить, что ее имя украсило бы альманах, назначенный в пользу библиотеки»13.

Этим замыслом Мельгунов пытался увлечь многочисленных знакомых — например, А. В. Веневитинова: «Пишу к тебе с двоякою целью: 1) возобновить с тобой переписку, 2) предложить тебе быть вкладчиком в общий наш альманах, который имеет быть издан к будущей Святой неделе и где участниками все наши. Подробнее узнаешь от Одоевского. Есть твоя повесть у Киреевского: позволь ее тиснуть. Сверх того, как наблюдатель петербургского общества ты мог бы прислать нам несколько сцен из светской жизни или по крайней мере несколько оригинальных каламбуров. Впрочем, что хочешь, только пришли — и пришли непременно. Свербеев, Баратынский, Киреевский, Кошелев, Хомяков, Шевырев, я, мы все участвуем». Далее Николай Александрович предлагает Веневитинову придумать для альманаха название: «Окрести его, будь восприемником нашего первенца»14.

Сбор материалов для издания занял много времени. В феврале 1833 года Е. А. Баратынский — вероятно, по просьбе Мельгунова — пишет письмо князю П.А. Вяземскому в Петербург с просьбой к Петру Андреевичу самому принять участие в альманахе и привлечь к этому А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, И. И. Козлова15. Однако дело не выгорело. В. Ф. Одоевский иронизировал в письме к И. В. Киреевскому: «Поклонись Баратынскому, Мельгунову и самому себе и поблагодари за прекрасный альманах, который вы издали в нынешнем году, несмотря на все ваши хлопотливые занятия»16.

* * *

В эти же годы в Москве появляются и другие литературные салоны. Николай Александрович сообщал А. В. Веневитинову: «По пятницам мы собираемся у Свербеевых, по воскресеньям у Киреевских и время от времени у Баратынского. Два‑три раза в неделю мы все в сборе; дамы — непременные участницы наших бесед, и мы проводим время как нельзя веселее: Хомяков спорит, Киреевский поучает, Кошелев рассказывает, Баратынский поэтизирует, Чаадаев проповедует или возводит очи к небу, Герке (воспитатель старшего брата А. В. Веневитинова. — М.Б.) дурачится, Мещерский молчит, мы, остальные, слушаем; подчас наша беседа оживляется хором цыган, танцами, беганьем взапуски»17.

Мельгунов пробует себя в разных литературных жанрах. Дебютирует в прозе повестью «Кто же он?»18. Публикует серию очерков «Из путевых записок», отразивших его впечатления от поездок по Европе: «Барон Александр Гумбольдт», «Празднества в Майнце», «Шеллинг» и другие. В 1834 году в Москве вышел сборник Н. А. Мельгунова «Рассказы о былом и небывалом». В предисловии Николай Александрович несколько кокетничает: «Издаваемые ныне повести были писаны не для печати. Автор отдыхал за ними в минуты досуга, не имея притязаний на талант. <…> Но которые из этих безделок случайно попали в руки друзей, которые благосклонно их одобрили и тем побудили автора выйти из златой неизвестности. Может быть, его ожидает неизвестность менее завидная; но он полагается на благосклонность публики, всегда столь снисходительной ко всякому начинанию, и почтет себя вполне счастливым, если она обратит на эти повести хотя минутное внимание»19.

Вместе с тем Н. А. Мельгунов пишет статьи («О музыкальных вечерах Г. Гебеля», «Глинка и его музыкальные сочинения», «Берлиоз и его музыкальные произведения», «Русские музыкальные новости из-за границы»), сочиняет музыку на стихи А. С. Пушкина («Я помню чудное мгновенье»), Е. А. Баратынского, А. А. Дельвига, А. С. Хомякова, Н. М. Языкова; позднее как композитор обращается к творчеству Ф. И. Тютчева, А. А. Фета, Я. П. Полонского.

В 1830–1840‑х годах Николай Александрович по состоянию здоровья много времени проводил в Германии на минеральных водах. Там он встречался и беседовал с писателем Г. И. Кёнигом, который в 1837 году выпустил книгу «Очерки русской литературы». Написанная на основе этих бесед, книга впервые представила западной публике русских писателей. Она включала в себя сведения о 42 духовных и светских авторах — от Феофана Прокоповича и М. В. Ломоносова до И. А. Крылова, Н. М. Языкова и других. Высокая оценка давалась здесь московским поэтам из окружения Н. А. Мельгунова, что не могло не вызвать критики петербуржцев. П. А. Плетнев в письме Я. К. Гроту предупреждал: «Не во всем слепо верьте Кёнигу. Этот москвич (Мельгунов. — М.Б.) высоко думает о своем приходе»20.

В «Очерках русской литературы» истинные, по мнению Николая Александровича, таланты противопоставлялись «торговцам от литературы» (Ф. В. Булгарин, О. И. Сенковский, Н. И. Греч). Пристрастность Мельгунова стала причиной бурной дискуссии в печати, а обиженный Ф. В. Булгарин даже обратился с жалобой в Третье отделение.

Чтобы покончить с толками, Мельгунов в 1839 году опубликовал брошюру «История одной книги», где попытался объясниться с критиками: «В начале 1837 года я жил по болезни в Ганау, небольшом городке близ Франкфурта‑на-Майне. В числе навещавших меня знакомых был и Кёниг, известный немецкий литератор. Смерть Пушкина, случившаяся в то время, сильно настроила внимание немцев на литературу русскую. Г. Кёниг желал узнать некоторые подробности о жизни и сочинениях Пушкина. Отметив на бумаге слышанное от меня и дополнив изустные известия печатными из немецких и французских журналов, он составил впоследствии статью, которая была помещена им в одном периодическом издании. Но любопытство г. Кёнига не ограничилось одним Пушкиным. Он желал иметь и о других писателях русских сведения такого же рода. <…> Я согласился и на это требование, надеясь извлечь из литературных бесед своих с г. Кёнигом не одно для себя развлечение, но и пользу для словесности нашей».

Рассказав подробно об издании и порожденной им полемике, Н. А. Мельгунов делает вывод: «Изо всего сказанного должно заключить, что резкими, несправедливыми и неприличными суждениями некоторых журналов обо мне и о книге г. Кёнига руководствовало лишь раздраженное самолюбие людей, боящихся, как бы справедливая оценка их литературной деятельности перед лицом Европы не сокрушила шаткой и незаслуженной их известности; людей, которым бессильная их досада, не управляемая ни вкусом, ни чувством приличия, ни еще менее чувством возвышенным и благородным, внушает нечистую мысль, что для достижения цели, т. е. для низвержения противника, все средства хороши и дозволены. Но пуб­лика — это судилище, к которому мы все обращаемся, — не отказалась от прав своих, и ее справедливый голос решит рано или поздно, кто из нас прав — я или мои противники»21