Поиск

Пушкинское Замоскворечье

Пушкинское Замоскворечье

Ф. Я. Алексеев. Вид Кремля и Каменного моста. Холст, масло. Фрагмент. 1800-е годы


Москва. Калужская застава. 19 октября 1812 года. Раскрашенная литография А. Гнаута по оригиналу Х. В. Фабер дю Фера

Адреса, люди, события.

Наверное, всякому, кто говорит, думает и чувствует по-русски, Пушкин — земляк. Москвичу же — вдвойне! В Москве Пушкин родился, провел детство, впоследствии не раз приезжал сюда, подолгу живал, женился на первой московской красавице, имел здесь множество родных, близких, друзей, единомышленников, поклонников, деловых, партнеров… И в творчестве он не расставался с родным городом, посвятив ему немало строк, поселив в нем своих героев и подметив извечные, неумирающие черты его облика.

«Разнообразной и живой / Москва пленяет пестротой», — сказано будто о современной столице. Да и персонажи и сюжеты пушкинских произведений сегодня так же узнаваемы и актуальны, как и два века назад, даже в новых костюмах и декорациях. Пушкин вошел в московскую жизнь навсегда. А значит, пушкинская Москва жива, и мы — ее обитатели.

Путешествие — или, лучше сказать, паломничество — к ее истокам начинается от любого порога первопрестольного града. «Края Москвы, края родные» — это и Немецкая, Огородная, Басманная слободы, и Арбат, и Тверская, и Поварская, и Пречистенка, и Мясницкая, и Никитская… В каноническом списке пушкинских мест Замоскворечье упоминается редко. Между тем и этот исторический район столицы — тогдашние Якиманская, Пятницкая и Серпуховская части — связан с именем поэта.

Войти в пушкинское Замоскворечье можно с разных концов — хотя бы через Калужскую заставу Камер-Коллежского вала, в то время полицейскую границу города. Сейчас здесь не утихающий ни днем, ни ночью Ленинский проспект на подступах к площади Гагарина, громоздкие сталинские дома. А 200 лет назад юго-западные ворота Первопрестольной оформлял классический ансамбль, типичный для московских застав с 1783 года. В конце Большой Калужской улицы по обе ее стороны стояли две одноэтажные кордегардии (караульни) и два белокаменных обелиска, между ними — шлагбаум и при нем для проверки подорожных — отставной солдат, символ российских странствий поэта, персонаж его «Дорожных жалоб»:

Иль чума меня подцепит,

Иль мороз окостенит,

Иль мне в лоб шлагбаум влепит

Непроворный инвалид…

Пушкин в своей «блуждающей судьбе» не раз миновал Калужскую заставу. Через нее он проехал и 1 мая 1829 года, направляясь на Кавказ — театр войны с Турцией. Поэт только что сватался к Наталье Гончаровой. Получив уклончивый, но оставляющий надежду ответ от ее матери, он писал ей в день отъезда: «Извините нетерпение сердца больного, которому недоступно счастье. Я сейчас уезжаю и в глубине своей души увожу образ небесного существа, обязанного вам жизнью»1. Тот вояж отозвался в пушкинском творчестве «Путешествием в Арзрум», прекрасными стихами, в том числе теми самыми «Дорожными жалобами», а в судьбе поэта — временным разочарованием в мечтах о семейном счастье.

Через год, в мае 1830-го, шлагбаум Калужской заставы вновь поднимается перед Пушкиным. Поэт, уже в официальном статусе жениха, едет в Полотняный Завод — имение Гончаровых, чтобы представиться деду невесты Афанасию Николаевичу и уладить дела материального благополучия будущего семейства. Вскоре он той же дорогой возвращается в Первопрестольную. «Итак, я в Москве — такой печальной и скучной, когда вас там нет, — пишет он Наталье Николаевне, только что выехавшей в Полотняный Завод, — все мои страхи возобновляются, еще более сильные и мрачные»2.

В 1852 году городские заставы Москвы, в том числе Калужская, были упразднены. Но одна из ее кордегардий, восточная, стояла еще в 1936-м. Ее снесли лишь накануне войны и возвели здесь большой дом (его нынешний адрес — Ленинский проспект, 35) по проекту Ю. Н. Емельянова. Разрушена и стоявшая рядом часовня, принадлежавшая в пушкинские времена подмосковной Вознесенской Давидовой пустыни, а позднее — Серпуховскому Владычному монастырю. А ведь эти памятники были немыми свидетелями многих исторических событий — например, бегства армии Наполеона и самого императора из Москвы в 1812 году.

В здешнем неузнаваемо изменившемся пейзаже все же осталась зримая память о Пушкине — Нескучный сад. Это хрестоматийное пушкинское место, традиционно упоминаемое в книгах, статьях, путеводителях. Еще в середине ХVIII века усадьба Нескучное видного сановника князя Н. Ю. Трубецкого снискала славу «московского Версаля». Один из лучших дворцово-парковых ансамблей эпохи барокко создавался, возможно, по проекту выдающегося зодчего Д. В. Ухтомского. Но на рубеже столетий Нескучное стало клониться к упадку. Сменялись владельцы: после Трубецких — Зубовы и Шаховские, великолепные здания ветшали и разрушались, их приспосабливали под хозяйственные нужды и даже под казармы. Садовые аллеи и боскеты зарастали. К счастью, хозяева усадьбы понимали, что живописный парк может приносить доходы, и открыли его для публики. В 1770‑х годах антрепренер М. Гротти устроил здесь «воксал», где проходили музыкальные представления с гуляньями и иллюминацией. В начале XIX века москвичи валом валили в Нескучное поглазеть на запуск воздушных шаров — монгольфьеров. Толпы зевак привлекали и здешние фейерверки. Была даже попытка открыть в Нескучном у Андреевского пруда курорт минеральных вод. Она потерпела неудачу. Потускнела и репутация парка, ставшего прибежищем столь сомнительной публики, что, по свидетельству писателя и драматурга М. Н. Загоскина, «порядочные люди боялись в нем прогуливаться».

В 1826 году император Николай I, во время коронационных торжеств остановившийся по соседству — в имении графини А. А. Орловой-Чесменской, оценил красоту и удобное расположение этих мест. Он покупает у князя Л. А. Шаховского Нескучное за 200 тысяч рублей3 с намерением в будущем обустроить здесь царскую резиденцию. А пока по предложению министра двора князя П. М. Волконского к летнему сезону 1830 года в Нескучном сооружается театр под открытым небом для выступлений Императорской труппы, в которой тогда блистали Мочалов, Щепкин, Живокини… Это была внушительная постройка из дерева размером в плане 70 × 40 метров, вмещавшая до 1500 зрителей — «деревянный Колизей под скромным названием воздушного театра» (М. Н. Загоскин). Задником сцены и кулисами, а также естественными декорациями служили деревья, кустарники и цветники. Хотя все это было открыто ветрам и стихиям и, случалось, публика и артисты промокали до нитки, а балет танцевал по колено в воде, место сразу стало модным. «В Нескучном какие‑то театры воздушные, весь город там бывает», — сообщал брату внимательный наблюдатель московской жизни А. Я. Булгаков4. Мог ли устоять перед всеобщим поветрием Пушкин — светский человек, завзятый театрал и счастливый жених, не упускавший тогда случая развлечь красавицу невесту, появиться с нею в обществе, а заодно наладить неважно складывавшиеся отношения с будущей тещей.

О посещении поэтом Нескучного известно из воспоминаний театрального деятеля Н. И. Куликова, опубликованных им на склоне лет на страницах журнала «Русская старина» в 1881 году. Сам автор не был свидетелем события и писал о нем со слышанных когда-то слов ближайшего друга Пушкина — Павла Воиновича Нащокина, давно умершего. Все это заставляет критически отнестись к источнику.

«В начале 1830-х годов, — пишет Куликов, — летом, Нащокин и А. С. Пушкин с невестой и ее семейством приехали в Нескучный сад погулять и посмотреть только что отстроившийся воздушный театр, где происходила репетиция. Артисты, увидев Пушкина, прекратили репетицию <…>, и пока он осматривал сцену и места для зрителей, они толпою ходили за ним, не сводя глаз ни с него, ни с невесты!»5 Нащокин представил Пушкину актера и водевилиста Д. Т. Ленского (Воробьева), автора переложений французских сценических произведений на русский лад. «Я очень желал познакомиться с вами, Дмитрий Трофимович! — приветствовал поэт. — Я с удовольствием смотрел вашу пьесу “Хороша и дурна”, в ней нет и тени французского оригинала: от господ до слуг по характерам, по разговорам — все чисто русское. Прекрасно, прекрасно! Вот я и хотел вам посоветовать, просить вас не переводить, не переделывать, а сочинять… У вас все данные есть на это — и талант, и знание сцены, послушайтесь, начните»6. На возражение Ленского, что он не может сам придумывать сюжеты, Пушкин предложил: «Возьмите любую из моих повестей — “Барышня-крестьянка”, “Станционный смотритель”, особенно “Выстрел”, мне кажется, годятся для сцены?»7 Это предложение, по словам Куликова, «разнеслось по театральному миру обеих столиц» и послужило началом ряда инсценировок пушкинских произведений.

Едва ли есть основания сомневаться в самом факте посещения Пушкиным с невестой Нескучного. Случиться это могло только летом 1830 года — никогда после Александр Сергеевич и Наталья Николаевна не бывали в летние месяцы в Москве вместе. Но переданный Куликовым диалог Пушкина и Ленского произойти в это время не мог. Пьеса «Хороша и дурна», которую поэт «с  удовольствием смотрел», была поставлена на сцене только в 1834 году. В 1830-м же Ленский — еще не слишком известный актер и автор — вовсе не тот человек, с которым бы поэт «очень желал познакомиться». Не мог тогда Пушкин и рекомендовать для инсценировки свои повести — он напишет их только Болдинской осенью 1830 года, а опубликует в октябре 1831-го. Очевидно, в рассказе Куликова проявились особенности многих мемуарных источников — смещение и смешение временных слоев, а возможно, и домысливание.

Воздушный театр в Нескучном просуществовал до мая 1835 года, когда был снесен. Сегодня даже нет точных данных о его местоположении. По одним сведениям, он находился слева, по другим — справа от глубокого оврага с Андреевским прудом8. Вторая версия напрашивается и из описания в книге М. Н. Загоскина «Москва и москвичи». Но в здешнем пейзаже еще не стерлись черты былого: живы двухсотлетние деревья, по-прежнему зияет отрожистый овраг, блестит на дне его пруд, стоит над кручей последний остаток «московского Версаля» середины ХVIII века — каменный Охотничий домик, ныне — постоянная декорация популярной телеигры «Что? Где? Когда?».

Мимолетный визит Пушкина в Воздушный театр весомо отозвался век спустя. В 1937 году, когда с широким советским размахом отмечалось столетие гибели поэта, близлежащая набережная Москвы-реки, только что отстроенная по проекту А. В. Власова на месте старой Нескучной (Александринской), получила название Пушкинской. В честь этого на одном из гранитных береговых откосов была позднее установлена памятная доска с профилем Пушкина. Новая набережная включила в свой состав и старейшую из сохранившихся в Москве белокаменную подпорную стенку с двумя прекрасными беседками, созданную М. Ф. Казаковым в начале XIX столетия вместе с ансамблем Голицынской больницы. Сейчас это открыточная достопримечательность Парка Горького.

Нескучный сад видел и самого Пушкина, и тех, кто его окружал, и тех, кого поэт отобразил в своих творениях. В те времена с императорским владением, где располагался Воздушный театр, соседствовала с севера обширная и уже изрядно запущенная усадьба Голицыных. Она простиралась почти на 300 мет­ров вдоль Москвы-реки, здесь стоял глаголем каменный одноэтажный дом, произрастал густой сад — 2500 лип, 215 берез и 6 кленов. Хозяйкой усадьбы была  княгиня Наталья Петровна Голицына, урожденная Чернышева. Одна из роковых женщин эпохи, приходившаяся, по слухам, внучкой Петру I, имевшему внебрачную связь с ее бабкой, она унаследовала его крутой и независимый нрав. За свою 97-летнюю жизнь княгиня видела и пережила многое, оставалась придворной дамой в течение шести (!) царствований, блистала при европейских дворах, была героиней многих светских историй. Одну из них Нащокин как-то пересказал Пушкину, и эта история легла в основу сюжета «Пиковой дамы». Александр Сергеевич записал в дневнике 7 апреля 1834 года: «При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Натальей Петровной и, кажется, не сердятся».

Сын «пиковой дамы» князь Дмитрий Владимирович Голицын с 1820 по 1844 год был московским генерал-губернатором — «хозяином» той Москвы, которую мы теперь называем пушкинской. Начавший военную службу еще под командованием Суворова, ставший генералом в 27 лет, он участвовал в кампании против Наполеона 1806–1807 годов, в Отечественной войне 1812 года, в Заграничных походах русской армии (1813–1814). Именно таких, как Д. В. Голицын, воспевал Пушкин-лицеист: «Сыны Бородина, о кульмские герои!» (в Бородинском сражении князь командовал 1-й и 2-й кирасирскими дивизиями, при Кульме — резервной кавалерией). Блестящий военный, Д. В. Голицын оказался столь же успешным администратором. За 24 года его деятельного и либерального правления Москва не только окончательно залечила раны наполеоновского разорения, но и сделала большой шаг вперед в своем развитии. Население города увеличилось на треть, количество каменных домов — на четверть. Ансамбль Театральной площади с Большим и Малым театрами, Александровский сад, Триумфальная арка, Бульварное и Садовое кольца — это лишь часть наследия голицынской эпохи. В Замоскворечье тогда появились первая Градская больница, Мещанское училище (ныне перестроенное здание Горного университета на Ленинском проспекте, 6), была реконструирована Болотная площадь с новым Гостиным двором, сооружена Софийская набережная (кстати, инженером А. И. Дельвигом — двоюродным братом близкого друга Пушкина и знакомцем поэта), построены храмы иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» на Ордынке, святителя Николая Чудотворца в Кузнецах и многое другое. Генерал-губернатор и его супруга Татьяна Васильевна, урожденная Васильчикова, находились в центре светской и общественной жизни Первопрестольной, много занимались благотворительностью. На их балы съезжалась вся Москва, бывал и Пушкин. Сановник и поэт хорошо знали друг друга (Голицын — еще и по донесениям полицейского надзора, поступавшим к нему). Видели Пушкина и на литературных собраниях — четвергах — в генерал-губернаторской резиденции на Тверской, где собирался цвет просвещенной Москвы. Д. В. Голицын, получивший воспитание и образование за границей, хотя и знал французский язык много лучше русского, старался покровительствовать отечественной словесности.

После смерти матери князь Дмитрий Владимирович унаследовал усадьбу на Большой Калужской. Позднее он продал ее за 30 тысяч рублей императору Николаю I. Когда вскоре Голицын скончался, Москва скорбела о нем, но как-то увековечить его память не спешит и по сей день. Усадьба же «пиковой дамы» и ее славного сына давно растворилась в массиве Нескучного сада. На месте главного дома и парадного двора сейчас партер с мемориальной беседкой в честь 800-летия Москвы, возведенной в 1951 году по проекту архитектора С. Я. Иконникова и украшенная барельефами скульптора А. А. Котихина.

Еще в 1786 году соседом «пиковой дамы» в этих местах стал другой примечательный персонаж истории и ее пушкинских страниц. Владение, граничащее с севера с голицынским, приобрел граф Федор Григорьевич Орлов — один из знаменитой пятерки братьев, возведших на престол Екатерину II. В 1793 году к нему же переходит соседняя усадьба с большим каменным домом, надворными постройками и остатками террасного ботанического сада, некогда обустроенная несметным богачом, известным чудаком и щедрым благотворителем Прокофием Акинфиевичем Демидовым, а позднее принадлежавшая Вяземским. Красавец и силач Федор Орлов отличился на ратном поприще во время войны с Турцией (1768–1774), участвуя под началом своего брата Алексея в Архипелагской экспедиции российского флота в Средиземном море. Он руководил высадкой десантов на Пелопоннесе, брал крепости, поднимал восстания греков против турецкого владычества, сражался в победном морском сражении при Хиосе и Чесме (1770). Соратником и подчиненным Ф. Г. Орлова был бригадир Иван Абрамович Ганнибал, «Пред кем средь чесменских пучин / Громада кораблей вспылала / И пал впервые Наварин» — так с гордостью писал об И. А. Ганнибале его внучатый племянник А. С. Пушкин в стихотворении «Моя родословная». Вспоминал поэт своего славного предка и в автобиографических записках: «Под Чесмою он распоряжался брандерами (нагруженные легковоспламеняющимися или взрывчатыми веществами суда, предназначенные для уничтожения вражеских кораблей. — Б. А.) и был один из тех, которые спаслись с корабля, взлетевшего на воздух. В 1770 г. он взял Наварин; в 1779 выстроил Херсон. Его постановления дельные уважаются в полуденном краю России, где в 1824 году видел я стариков, живо еще хранивших его память»9. Действительно, весной 1770-го бригадир артиллерии Иван Ганнибал, отряженный Федором Орловым и адмиралом Григорием Спиридовым с двумя линейными кораблями, фрегатом и десантом, осадил крепость Наварин на Пелопоннесе и 10 апреля взял ее. Во время сражения в Хиосском проливе 24 июня того же года он уцелел при гибели линейного корабля «Евстафий», унесшем жизни сотен моряков, а уже ночью 26-го управлял огнем эскадры и действиями брандеров, уничтоживших турецкий флот при Чесме.

После смерти Федора Григорьевича Орлова (1796) усадьбу унаследовала его малолетняя племянница Анна Алексеевна, но истинным хозяином стал знаменитый отец Анны граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, не раз упомянутый в пушкинских произведениях. В Архипелагской экспедиции, где он был командующим и которая принесла ему громкое прозвание Чесменский, под его началом служили и брат Федор, и бригадир Ганнибал. Государственный муж, вельможа, военачальник, Алексей Григорьевич, уйдя в отставку, зажил в Первопрестольной большим русским барином — широко, весело, хлебосольно, став живым символом допожарной Москвы. Усадьба его дочери превратилась в притягательное место не только для светской пуб­лики, но и для простолюдинов. Балы, многолюдные обеды, званые вечера, маскарады перемежались конными состязаниями, катаниями на лодках по Москве-реке, фейерверками, народными гуляньями, кулачными боями… Не замерла жизнь здесь и после смерти графа (1808), хотя Анна Алексеевна, с детства набожная, впоследствии под влиянием своего духовного отца архимандрита Фотия (Спасского) впала в крайнюю религиозность и навлекла на себя упреки в ханжестве и множество сплетен. Некоторые злые эпиграммы на нее приписывались и Пушкину, на одном из рисунков которого изображены графиня и Фотий.

При Орловых старый демидовский дом отделывается заново, парк обустраивается в английском пейзажном духе, в нем возводятся павильоны, мостики над оврагом, сооружаются оранжереи и конный двор с крупнейшим в тогдашней Москве манежем. В 1812 году усадьба уцелела. В 1816-м ее посетил император Александр I. А в 1826-м Николай I сделал летний дворец графини А. А. Орловой-Чесменской резиденцией императорской четы во время коронационных торжеств. Накануне грандиозного бала, состоявшегося здесь 17 сентября, Пушкин писал П. А. Осиповой: «Завтра бал у гр. Орловой, огромный манеж превращен в зал, она взяла напрокат бронзы на 40 000 рублей и пригласила тысячу человек»10.

Празднество с участием августейшей семьи, двора и всей аристократической Москвы продолжалось до 5 часов утра. Очевидец события А. Х. Бенкендорф признавался в письме к М. С. Воронцову, что в жизни не видел бала великолепнее11. Описывая коронационные торжества, он с нескрываемым удовлетворением отмечал: «Молодежь снова принимается за танцы и уже значительно менее занимается устройством государства, политикою обоих полушарий и мистическими бреднями»12. Пышность московских празднеств должна была изгладить в обществе свежую память о выступлении декабристов и казни главных заговорщиков.

Эту же цель во многом преследовала и «высочайшая реабилитация» Пушкина, вызванного из ссылки в Москву и милостиво принятого Николаем I в Кремле. Поэт вернулся в родной город триумфатором и оказался в центре всеобщего внимания на балах, светских раутах, музыкальных и литературных вечерах. Как сообщал издававшийся князем П. И. Шаликовым «Дамский журнал», «все или почти все московские дамы познакомились с автором Онегина лично»13. Прямых свидетельств того, что Пушкин был на легендарном балу у графини Орловой-Чесменской, нет. Но заинтересованное внимание поэта к событию и тогдашняя повсеместная востребованность Александра Сергеевича дают повод предположить, что он мог лицезреть это «тяжкой знатности веселье».

Достоверно известно: именно в те дни Пушкин побывал в здешних местах — тогда отдаленной окраине Москвы. В начале Большой Калужской улицы среди обширного парка стоял большой одноэтажный каменный дом с галереей и флигелями. До московской чумы 1771 года на этом месте находилось татарское кладбище, затем земля перешла к графу А. А. Орлову-Чесменскому. Он продал ее своему шурину Д. Н. Лопухину, для которого в 1803 году зодчий А. Н. Бакарев возвел дворец с нижним каменным и верхним деревянным этажами, увенчанный бельведером. После смерти хозяина усадьба вновь переходит к А. А. Орлову-Чесменскому, потом к его наследнице Анне Алексеевне. Наконец в 1809 году владельцем становится Д. М. Полторацкий — просвещенный помещик, близкий к Орловым. Его родственник архитектор В. Д. Стасов перестраивает дворец. Семье Полторацких по родству досталась и богатейшая библиотека П. К. Хлебникова, в которой Н. М. Карамзин, работая над «Историей государства Российского», обнаружил «сокровище» — Волынскую летопись, заставившую его переделывать уже написанное.

Дворец благополучно пережил нашествие «двунадесяти языков». 19 мая 1814 года Москва с размахом праздновала здесь вступление союзных войск в Париж и победу над Наполеоном. В залах и парке гремели хоры на стихи молодого князя Петра Андреевича Вяземского и Василия Львовича Пушкина — маститого поэта и дяди будущего поэта великого. Театральное действо под названием «Пролог» написал тоже Пушкин — Алексей Михайлович, двоюродный брат матери Александра Сергеевича. В следующем году дворец, уцелевший в наполеоновское разорение, все-таки сгорел. Здание восстановили уже без верхнего деревянного этажа.

Вскоре умер Д. М. Полторацкий. Его сын Сергей Дмитриевич (1803–1884), заядлый книголюб, с молодых лет был добрым знакомцем и горячим поклонником Пушкина. Он сделал очень много для пропаганды творчества поэта. Еще в 1822 году С. Д. Полторацкий в анонимной заметке на страницах одного из парижских журналов упомянул о неопубликованных оде «Вольность» и стихотворении «Деревня», автор которых «скорбит о печальных последствиях рабства и варварства, высказывая надежду на то, что дары свободы воссияют и для его родины»14. Здесь же сообщалось о высылке вольнодумного поэта в Бессарабию. В собрании Полторацкого оказался и список оды «Вольность». «У меня была рукопись этого стихотворения с 1821 года, — вспоминал позднее Сергей Дмитриевич, — я ее показывал Пушкину в Москве, в сентябре 1826 года, в нашем доме за Калужскими воротами, и просил его просмотреть и поправить. Но он не исполнил моей просьбы и не хотел даже взглянуть на эту Оду»15. Несмотря на царскую милость, поэт все еще оставался под подозрением по поводу крамольного «Андрея Шенье» и соблюдал осторожность. «Но умилостивился в отношении своего стихотворения “Кинжал”», — продолжает Полторацкий. Пушкин дописал в списке семь с половиной строк. В рукописи Полторацкого оказалось много ошибок. Видимо, обнаружив их, автор «Кинжала» намеренно сделал еще одну в предпоследней строке — «И на торжественном могиле» — и подписался: «Не Пушкин»16.

С. Д. Полторацкий прожил долгую, насыщенную и неровную жизнь. Разорялся, проигрывая в карты целые состояния, вновь поднимался. Он не прерывал личное и творческое общение с Пушкиным, собирал и распространял им написанное, переводил на французский язык, был одним из первых пушкинистов. Сотрудник булгаринской «Северной пчелы» и корреспондент герценовской «Полярной звезды», Полторацкий стал заметной фигурой в литературных кругах. «Он страстный библиотекарь, библиофил, библиоман, библиограф и отчасти биограф», — писал о нем П. А. Вяземский17. С родом Полторацких Пушкина связывала и одна из самых пленительных любовных симпатий поэта — та, которой он посвятил строки «Я помню чудное мгновенье…»: Анна Петровна Керн, несомненно, бывала в доме на Большой Калужской.

Эту большую барскую усадьбу в 1832 году приобрело Московское купеческое общество для устройства здесь Мещанского училища и богадельни. Перестроенное до неузнаваемости по проекту М. Д. Быковского, здание подверглось уже в советское время новой большой переделке. С 1918 года здесь размещались Горная академия и ее преемники — Горный институт и Горный университет. В составе этого громоздкого здания на Ленинском проспекте, 6, сохранились фрагменты дома, который когда-то видел в своих стенах Пушкина18.

В 1832 году продала свою усадьбу и графиня А. А. Орлова-Чесменская. Покупатель, Николай I, сразу же меняет прежнее название «Майский дом» на новое — Александринский дворец: в честь супруги, императрицы Александры Федоровны. Дворец был перестроен архитектором Е. Д. Тюриным, парк перепланирован. Царская резиденция, объединившая усадьбы Шаховских, Орловых и Голицыных, оставалась открытой для публики в отсутствие августейшей семьи. Это благодатное и достопамятное место — Нескучный сад — связано также с именами друзей, последователей, почитателей Пушкина: Жуковского и Погодина, Тургенева и Достоевского, Толстого и Ключевского, Лермонтова и Пастернака… До нашего времени сохранились немые свидетели времени — Александринский (Нескучный) дворец, где ныне располагается президиум РАН, Летний домик над москворецкой кручей, мостики над оврагом, Ванный домик на Екатерининском пруду, оранжереи… В манеже, где когда-то гремел достопамятный бал у графини Орловой, сейчас располагается Минералогический музей.

После возвращения из ссылки Пушкин приезжал в родной город 16 раз, подчас подолгу жил здесь. Он был яркой фигурой и живой достопримечательностью Москвы не только дворянской. Князь П. А. Вяземский на склоне лет вспоминал давние московские зимы, когда «знакомые и незнакомые зазывали нас и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье» в качестве «непременных почетных гостей, без коих обойтись не могла ни одна купеческая свадьба, ни один именинный купеческий обед»19. Подобные визиты давали возможность оценить новое социальное лицо древней столицы. В неопубликованной при жизни автора статье «Путешествие из Москвы в Петербург» Пушкин писал: «Но Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством». За Москвой-рекой это было особенно заметно. К примеру, на Космодамианской улице (ныне — Большая Полянка), прежде в основном дворянской, купцы и мещане владели уже половиной домов, сплошь каменных. В Пятницкой, Якиманской и Серпуховской частях действовали свыше полутора сотен фабрично-заводских предприятий. Но Замоскворечье все еще воспринималось как отдаленная патриархальная окраина.

«Я ныне отыскал за Каменным мостом / Вдову с племянницей; пойду туда пешком / Под видом будто бы невинного гулянья», — говорит герой пушкинского наброска перевода французской комедии К. Бонжура «Муж-волокита», которую поэт в 1828–1829 годах намеревался переделать на русский лад, перенеся действие из Парижа в Москву. Каменный (Всехсвятский) мост, построенный еще в конце ХVII века и нареченный жителями Первопрестольной восьмым чудом света, служил главными воротами в Замоскворечье — в особый нестоличный, почти провинциальный мир.

Было за Москвой-рекой место, особенно дорогое для москвичей. Н. М. Карамзин в «Записке о московских достопамятностях» отмечал: «Немногие из тех, которые провели большую часть жизни в Москве, смотрят равнодушно на Донской монастырь, почти все приближаются к нему с умилением и слезами, ибо там главное кладбище дворянства и богатого купечества. Жить долго есть терять милых».

23 августа 1830 года к стенам древней обители с печальной процессией приближался Пушкин. Он хоронил человека близкого, много значившего в его жизни — дядю Василия Львовича. Хороший русский стихотворец, верный соратник Карамзина, «Нестор Арзамаса», В. Л. Пушкин рано угадал поэтический дар племянника, стал его «первым учителем» и в дальнейшем горячим поклонником. Ему он уже почти на смертном одре завещал: «Словесность русскую, язык обогащай!» Александр Сергеевич взял на себя заботы и немалые расходы по организации похорон дядюшки, вместе с братом Львом Сергеевичем отсылал извещения о траурной церемонии. Отпевали Василия Львовича в его приходской церкви Никиты Мученика на Старой Басманной, хоронить повезли в Донской монастырь — к «отеческим гробам»: в Сергиевском приделе Старого собора обители был погребен родитель покойного — Лев Александрович Пушкин (1725–1790)20. Александр Сергеевич упоминал его в автобиографических записках и в «Моей родословной». «Человек пылкий и жестокий», настоящий семейный деспот, Л. А. Пушкин, однако, явно импонировал внуку тем, что во время дворцового переворота 1762 года в числе немногих «верен оставался паденью третьего Петра» и будто бы попал за это «в крепость, в карантин». Несомненно, поэт, заявлявший А. X. Бенкендорфу: «Я чрезвычайно дорожу именами моих предков, этим единственным наследством, доставшимся от них», — не отступался от памяти деда. Вторая супруга Льва Александровича — мать Василия Львовича и бабушка Александра Сергеевича Ольга Васильевна Пушкина, урожденная Чичерина (1737–1802) — также нашла последнее пристанище в Донском монастыре. Ее надгробие и поныне возвышается близ южной паперти Нового собора. Рядом — памятник над прахом Анны Львовны Пушкиной (1769–1824), сестры Василия Львовича и любимой бабки Александра Сергеевича, написавшего элегию на ее смерть21. Но давно уже не найти следов могил похороненных здесь же сестры и брата великого поэта — Софьи и Павла, умерших в младенчестве22. На погребении Василия Львовича присутствовала, по словам П. А. Вяземского, «депутация всей литературы, всех школ, всех партий: бр. Полевые, Шаликов, Погодин, Языков, Дмитриев…». Тело покойного предали земле у южной паперти Большого собора рядом с захоронениями матери и сестры. Надгробным памятником Василию Львовичу Пушкину служит гранитная рустованная колонна, увенчанная беломраморной урной.

Вскоре после похорон дядюшки А. С. Пушкин, озабоченный денежными делами, сложными отношениями с родными невесты, грозившими расстроить помолвку, выезжает в Нижегородскую губернию, чтобы вступить во владение имением Болдино, подаренным отцом к намечавшейся свадьбе. Случайно ли, что в ту Болдинскую осень уже 9 сентября он заканчивает повесть «Гробовщик», действие которой происходит на Никитской улице близ московского гнезда Гончаровых, на Старой Басманной, на Разгуляе, где обитал и закончил дни свои незабвенный Василий Львович?..