Поиск

Иван Иванович Рерберг (1869–1932)

Иван Иванович Рерберг (1869–1932)

Строительство Музея изящных искусств имени императора Александра III. 1905 год


Ю. С. Нечаев-Мальцов, И. И. Рерберг, Р. И. Клейн, И. В. Цветаев (слева направо стоят в темных костюмах) на строительстве здания Музея изящных искусств имени императора Александра III. Архив ГМИИ имени А. С. Пушкина

150-летию со дня рождения.

*Продолжение. Начало в №№ 11 и 12 за 2019 год

С «синей блузой» было связано несколько курьезных эпизодов. «К нам часто приезжали посетители, которых приходилось водить по постройке, в особенности если они являлись жертвователями денежных сумм. Я всегда был одет в синюю блузу, и меня часто принимали за десятника. Ректор университета А. А. Тихомиров, приехав в первый раз, протянул мне портфель со словами: «Подержи, голубчик» — и был очень сконфужен, когда меня представили в качестве инженера. Когда я сопровождал по постройке миллионера Полякова с женой, несмотря на то что я отвечал по-французски, когда они между собой разговаривали на этом языке, жена Полякова после осмотра протянула мне десятирублевый золотой. Я взял и сказал, что она, вероятно, хочет дать рабочим на чай, но у нас рабочих триста человек и по двугривенному на человека составится сумма в шестьдесят рублей, на которые им и пришлось раскошелиться».

К середине августа 1898 года строители завершили нулевой цикл. 17 августа состоялась официальная закладка здания в присутствии царской семьи и представителей высшей знати. А потом начались долгие трудовые будни. Музей строился по последнему слову тогдашней науки и техники, к его созданию привлекались лучшие силы. «При постройке <…> Музея мне пришлось познакомиться со многими интересными архитектурными и инженерными деталями», — отмечал И. И. Рерберг.

Одним из главных вопросов, стоявших перед строителями, был вопрос об облицовке стен. Его материальную сторону позволила разрешить щедрость Ю. С. Нечаева-Мальцова: «Когда Московский университет просил в 1896 году Императорскую Академию художеств об архитектурном конкурсе на составление планов и фасадов Музея, он не мог и мечтать о возможности покрыть хотя бы главный фасад камнем»37. С технической стороны дело обстояло сложнее. И.И. Рерберг писал: «Когда решался вопрос об облицовке стен здания Музея естественным камнем, то к нему отнеслись чрезвычайно серьезно. Мы не хотели останавливаться на образцах заграничных камней не только потому, что хотели использовать по возможности русские материалы, но и потому, что более суровый климат Москвы мог оказать вредное влияние на материалы, которые в остальной части Европы признавались вполне стойкими. Испытанный гранит мы считали не соответствующим тем греческим архитектурным формам, которые были предположены при обработке фасадов. <…> Раз мы остановились на ионическом стиле и приняли за прототип древний храм Эрехтейон, нам нужен был мрамор или другой вид известняка, хорошо сопротивляющийся действию длительных морозов».

Все начало 1900 года строители искали подходящее мраморное месторождение на Урале. Наконец, как сообщает И. И. Рерберг, близ станции Кусинская платформа Самаро-Златоустовской железной дороги они «напали на богатейший слой белого мрамора, <…> открыли ломки и вывезли около миллиона пудов камня, оставив на месте несколько миллионов пудов отвалов, которые до сих пор (написано в 1932 году. — Е. Ш.) снабжают Москву уральской мраморной крошкой для штукатурки фасадов».

Испытания образцов проводились лабораторией Императорского московского инженерного училища и дали положительный результат. Рерберг прекрасно знал: этой лаборатории можно доверять. Она была основана выдающимся инженером-мостостроителем Лавром Дмитриевичем Проскуряковым, им же оборудована самыми современными приборами и машинами. И. В. Цветаев, тем не менее, беспокоился и делился своими сомнениями с Клейном: «Не спешим ли мы с выбором уральского мрамора? Камень этот в Москве неизвестный, совсем не то, что коломенский доломит, прочность которого доказана храмом Спасителя. <…> Не рискованно ли положиться в вопросе уральского мрамора только на торопливое испытание лаборатории Инженерного училища, еще авторитета не заработавшего по своей молодости? Как-никак, а нужно будет съездить на Урал, и всего естественнее, конечно, Вам»38.

В марте 1900 года на Урал отправилась снаряженная Ю. С. Нечаевым-Мальцовым экспедиция, в которой приняли участие Р. И. Клейн, инженер-механик А. Н. Демосфенов, производитель каменных работ Н. Захаров и московский комиссионер по сбыту уральского камня. Тем временем испытания, проведенные в Петербурге под руководством выдающегося инженера и ученого, заслуженного профессора Н. А. Белелюбского, подтвердили выводы московской лаборатории.

7 апреля И. В. Цветаев встречался по поводу строительства музея с императором Николаем II и позже отметил в дневнике: «Цвет мрамора очень понравился государю, сказавшему, что он до сих пор и не знал о существовании белого мрамора на Урале».

«Для работ по облицовке фасадов Музея, — пишет И. И. Рерберг, — были привлечены итальянские рабочие, преимущественно из северной Италии и города Милана. Это прекрасные рабочие, которых можно встретить по всем странам земного шара. Они разделяются на чернорабочих, «скарпелини», для простой обтески камней и мастеров, «финитори», для вырубки капителей и орнамента. Среди итальянцев были у нас и русские каменщики; они работали хорошо, вырубали орнаменты по тем же шаблонам и теми же инструментами, но работа их не была такой искусной и такой живой, как у итальянцев; как машинная вышивка не бывает такой художественной, как ручная, и как певец любой национальности не поет так хорошо, как итальянец». Читая эти строки, нельзя не вспомнить посвященный музею очерк Марины Цветаевой: «Папа и мама уехали на Урал за мрамором (летом 1902 года, когда «измученный разноречием письменных, личных и телеграфических донесений о ходе мраморных ломок с результатами их на Колымажном дворе и вынужденный в годичных заседаниях Комитета докладывать о ломках мрамора на Урале, никогда не видавши их и во сне», И. В. Цветаев «решил отправиться на место сам в сопровождении жены»39. — Е. Ш.). <…> В одно прекрасное утро вся дача Песочная (цветаевская дача в Тарусе. — Е. Ш.) заполняется кусками разноцветного камня: голубого, розового, лилового, с ручьями и реками, с целыми видами. <…> Есть один — как ломоть ростбифа, а вот этот, пузырчатый, точно синий вскипевший кофе. На большой правильный квадрат белого, чуть серого, чуть мерцающего камня мы даже и не смотрим. Это-то и есть мрамор для музея. <…> А вот другое видение. Во дворе будущего музея в самый мороз веселые черноокие люди перекатывают огромные, выше себя ростом, квадраты мрамора, похожие на гигантские куски сахара, под раскатистую речь, сплошь на “р”, крупную и громкую, как тот же мрамор. «А это итальянцы, они приехали из Италии, чтобы строить музей. Скажи им: Buon giorno, come sta? В ответ на привет — зубы, белей всех сахаров и мраморов, в живой оправе благороднейшей из улыбок. Годы (хочется сказать столетия) спустя, читая на листке почтовой бумаги посвященную мне О. Мандельштамом «Флоренцию в Москве» — я не вспомнила, а увидела тех итальянских каменщиков на Волхонке»40.

Впрочем, по свидетельству И. И. Рерберга, обойтись одним уральским мрамором все же не удалось. «Для камней большого размера, как, например, архитравные, идущие по колоннам, пришлось обратиться в Норвегию. <…> Для барельефа на среднем выступе главного фасада мы выбрали самый твердый сорт синего итальянского мрамора. <…> Облицовка цоколя Музея велась из серого сердобольского гранита с прокладкой по швам полосами рольного свинца; свинец придавливался тяжестью камней, с лица обрезался и расчеканивался, так что швы получались герметически закрытыми, а образовавшийся в скором времени свинцовый глет (окись. — Е. Ш.) делал шов стойким на вечные времена».

Правильность именно такого способа ведения работ подтвердилась впоследствии: «При постройке Мавзолея Ленина я был приглашен на одно совещание по вопросу гранитной кладки в Институт сооружений41 и твердо отстаивал свою точку зрения на единственно рациональный способ обработки швов, но он применен не был, и теперь на Мавзолее постоянно из швов идут потеки и чуть ли не ежедневно их утром вытирают тряпками; местами на парапетах гранитные камни уже разошлись и в дальнейшем проникшей в швы и замерзшей влагой будут сдвинуты с места. Тогда пусть найдут в архивах мою докладную записку и увидят, кто был прав. Через год после сооружения Мавзолея уже приходилось менять мраморные ступени лестниц на гранитные и деревянные; обшитые бронзой входные двери — на металлические; вот пример необходимости использования опыта прошедших лет».

Отделка парадной лестницы музея производились фирмой Г. Листа. Горельеф с изображением Олимпийских игр над центральным портиком заказали скульптору Г. Р. Залеману — академику и профессору Академии художеств. Отлитые им гипсы отправлялись в Одессу, туда же морем из Италии доставлялись громадные мраморные плиты, над которыми трудился ученик Залемана И. И. Мормоне. Барельефы над боковыми колоннадами представляли собой копии барельефов Парфенона и вырубались в Германии скульптором Л. Армбрустером. И. И. Рерберг вполне оценил качество работы и спустя несколько лет барельефы на полукруглую часть здания Северного страхового общества, строившегося по его проекту, заказал именно Армбрустеру.

И еще одна небольшая выдержка из письма И. В. Цветаева к Р. И. Клейну: «Привет Ивану Ивановичу вместе с просьбой принять на себя труд по составлению контрактов с Залеманом и Листом (норвежские камни)»42.

Подводя итоги двухлетних трудов и вспоминая «чудный, феерически-волшебный праздник закладки Музея», Цветаев в августе 1900 года писал Клейну: «Сердечно обнимаю вас ныне, когда вы с гордостью можете смотреть на сделанное в эти два года: вы сделали для вашего исторического создания, которое пронесет ваше имя в отдаленные роды потомства, пока все, что было в вашей власти как архитектора. Никто другой большего исполнить не мог бы — в данных условиях. Не задержи вас камень, фасадная стена и бока блистали бы теперь на значительную высоту своею вековечною броней, и вы с вашим верным союзником Иваном Ивановичем Рербергом не изобретали бы способов, как бы протянуть дело и сделать его возможно меньше, пока не появится у вас камень в достаточном количестве»43. Готовя же ежегодный отчет комитету по постройке музея, Иван Владимирович обращался к зодчему: «Минувший год был у нас тихим, но зато исключительно деловым годом, который в значительной доле превратил прежние мечты в осязаемую действительность. Но так как эта последняя — исключительно архитектурного свойства, то будьте добры поручить И. И. Рербергу составить для моего отчета подробный перечень всех работ, произведенных вами к закрытию строительного сезона снаружи и внутри здания, а равно и производящихся теперь братьями Бромлеями»44.

С «Обществом механических заводов братьев Бромлей»45, возглавляемым членом-сотрудником Московского политехнического общества Егором Эдуардовичем Бромлеем, был заключен договор «на изготовление и установку металлических стропильных ферм перекрытий, а также колонн Центрального зала». Еще одним выдающимся инженером, с которым Рерберг встретился на строительстве музея, являлся крупный специалист в области железобетонного строительства Артур Фердинандович Лолейт. В ту пору он занимал должности главного инженера и директора правления Акционерного общества для производства бетонных и других строительных работ и проектировал перекрытие подвального этажа музея в виде «железобетонных коробовых сводов с распалубками пролетом около 11 метров».

«Когда возник вопрос о системе отопления и вентиляции здания, — продолжает вспоминать И. И. Рерберг, — мы сознавали, что расположение нагревательных приборов системы водяного отопления среди предметов скульптуры и архитектуры, которые должны были наполнить залы, являлось бы дисгармонией. Кроме того, большая высота помещений и стеклянные потолки залов второго этажа, может быть, потребовали бы расположения второго яруса приборов. Я неуверенно предложил систему духового отопления, но оно было отвергнуто по той причине, что дает много пыли». 17 мая 1900 года И. В. Цветаев записал в дневнике: «Было заседание подкомиссии <…> по вопросу об отоплении и вентиляции. <…> Много спорили <…> высказывались опасения за чистоту воздуха, за присутствие большого количества пыли при духовом отоплении. <…> 19 мая, среда. Вопрос об отоплении и вентиляции Музея все остается нерешенным. Не зная, что делать <…> решили отправить депутацию к профессору Николаевской инженерной академии Веденяпину, главному в России авторитету по системам отопления»46. С этой «депутацией» в Петербург отправился и Рерберг. Его бывший учитель, инженер-генерал А. А. Веденяпин «предложил систему духового отопления с камерами, оборудованными гладкими трубами водяного отопления. Далее уже мы решили нагревать воду в камерах паром, проложив паропроводы в тоннелях, и получили систему паро-водо-духовую с одной центральной котельной, оборудованной паровыми котлами». Детальная разработка и практическое осуществление проекта были поручены Технической конторе В. Г. Залесского и В. М. Чаплина — одной из авторитетнейших в своей области. Помимо профессиональной и преподавательской деятельности инженер-теплотехник В. М. Чаплин известен тем, что в его доме воспитывался будущий знаменитый архитектор, мастер авангарда К. С. Мельников, которому Чаплин на собственные средства дал образование. А легендарная сотрудница Московского зоопарка, дрессировщица и писательница Вера Чаплина — внучка Владимира Михайловича…

Вся лепнина и бронзовые изделия для музея создавались в мастерской В. Л. Гладкова. «Бронзовые ажурные двери главного зала представляют шедевр этого искусства», — восхищался И. И. Рерберг. Впоследствии по его приглашению «Гладков, теперь уже старик 74 лет, собственноручно выполнил все скульптурные работы при отделке фасада здания Военной школы имени ВЦИК в Кремле», строительством которого руководил Иван Иванович.

Открытие Музея изящных искусств состоялось 31 мая 1912 года одновременно с открытием памятника императору Александру III работы А. М. Опекушина возле храма Христа Спасителя и было приурочено к официальным торжествам по случаю столетия Отечественной войны 1812 года. Газеты сообщали: «Садик музея был красиво убран живыми цветами. На площадке у входа купы цветущих растений. Перед музеем устроена красиво декорированная арка. Вся окрестность музея задрапирована флагами и зеленью. Против музея расположился соединенный хор учащихся московских учебных заведений под руководством Ипполитова-Иванова»47.

Еще в 1907 году Р. И. Клейн удостоился за здание Музея изящных искусств звания академика архитектуры. И. В. Цветаев посчитал нужным отметить наградой и Ивана Ивановича, о чем писал в дневнике: «Рерберг усиленно работает все время над отчетами, техническими и денежными — эта очень длительная работа выходит образцовой. <…> Необходимо, однако, выставить на вид этого бесподобного труженика. Беседовал я о заслугах его с Ю. С. Нечаевым-Мальцевым и просил его о почетной награде Рербергу»48. Свою просьбу Иван Владимирович выразил и в письме к меценату от 10 ноября 1911 года: «Отставной полковник-инженер Рерберг, работавший у нас примерно-усердным образом 12 лет, желал бы получить чин действительного статского советника; в орденах он остановился на Св. Анне 3-й степени, и потому получение ближайших орденов Станислава 2-й и Анны 2-й он по своим годам, времени и качеству службы у нас считает нежелательным. Как тут быть, я прошу Вас рассудить. Получению чина действительного статского советника им, может быть, помог бы его дядя, генерал Рерберг49, член Государственного совета, хорошо знающий наш Музей и лично видавший по летам работы племянника над зданием»50. Однако, узнав о хлопотах и затруднениях Цветаева, Рерберг подал ему официальную записку: «Прошу верить, что я уже награжден за свои труды свыше меры тем добрым отношением и доверием, которыми я пользовался от всех знающих меня по дорогому нам делу сооружения Музея»51. Он просил о единственной награде — звании «безвозмездного пожизненного архитектора» музейного здания. «Записка моя наделала много шума, я приобрел репутацию ненадежного человека левого направления, но, тем не менее, законом о штатах Музея, прошедшим через Государственную Думу и через Государственный Совет, я был утвержден пожизненным архитектором Музея и состою в этом звании и поныне». В данном качестве Иван Иванович оказался особенно нужен в годы революционной разрухи, когда «здание не отапливалось и значительно пострадало. Стекла на крышах были разбиты, снеготаялки не действовали, потолки во многих местах протекли и даже многие из выставленных предметов скульптуры были зимой покрыты снегом и обледенели. Постепенным ремонтом последующих годов главные разрушения были приведены в порядок, чему особенно содействовал сотрудник Музея египтолог доктор А. В. Живаго, которому я помогал в получении стекол и других материалов. Часто ко мне обращался директор Ильин52, коммунист, который горячо принялся за приведение Музея в порядок и за время своего короткого пребывания в этой должности успел многое сделать. При нем я нашел рабочие планы Музея и книги подсчетов работ, которые я вел в течение десяти лет постройки».

Участие в строительстве Музея изящных искусств имело огромное значение для И. Рерберга как архитектора: «Инженерная академия дала мне прекрасную подготовку в области инженерного искусства и знаний, но в архитектурном отношении я был развит недостаточно и ясно сознавал, что не могу еще выступать в роли вполне самостоятельного строителя. Наша профессия весьма заманчива; мы, как говорят, строим себе памятники при жизни, а потому надо быть сугубо осторожным и не настроить себе памятников, за которые придется краснеть тоже еще при своей жизни. Я сознательно проработал в качестве сотрудника архитектора Клейна десять лет, не выступая самостоятельно, чтобы пополнить пробелы своих знаний. Клейн был умным человеком и добросовестным исполнителем порученного ему дела. Я учился на его постройках и пользуясь его первоклассной архитектурной библиотекой. Постройка здания Музея была ареной для изучения классической архитектуры». Рерберг воспринял от Клейна главный принцип его творчества, который Роман Иванович определял как «тесное согласование принципов чистого строгого искусства с утилитарными современными потребностями и с конструктивностью сооружения».

Несмотря на то что Р. И. Клейн очень увлекся строительством музея, для его деятельной натуры одного, пусть и очень масштабного проекта было мало. Еще осенью 1898 года И. В. Цветаев писал в дневнике: «Озабочивает меня чрезмерная предприимчивость Клейна. <…> В минувшем году о получении подряда на постройку Музея он говорил, что такой колоссальной задаче он посвятит все свои силы, все свое время. <…> Но не то выходит в действительности. Он взял постройку дома Депре на Петровском бульваре, берется за постройку дома Берга на Арбате, готовит проект здания гимназии имени Шелапутина. <…> Надо будет поговорить с ним серьезно, хотя и очень осторожно, при его нервозности»53. Чуть позже он обратился по сему поводу к самому зодчему: «Нельзя работать в одно и то же время и Богу и Мамоне. <…> Исторические задачи не исполняются без самоотречения, без уединения, без отказа от повседневных будничных интересов и выгод»54. Однако Роман Иванович не внял ученому и продолжал — впрочем, по-видимому, без ущерба для главного своего проекта — выполнять другие многочисленные заказы. Обходиться без ставшего его правой рукой Рерберга он уже не мог. «Я работал на многих других постройках Клейна и часто вел их совершенно самостоятельно, — свидетельствовал Иван Иванович. — Из построек, в которых я принимал наиболее деятельное участие, укажу клинику и рядом с ней общежитие студентов на Большой Царицынской улице; на общежитие студентов в Грузинах; на три ремесленных училища имени Шелапутина, из которых одно, слесарное, — в Миуссах, а два других, портняжное и женское профессиональное, — на Калужской улице против Нескучного сада; на школу в Филях, на торговый дом Мюра и Мерилиза против Большого театра, на многие постройки на Трехгорном пивоваренном заводе в течение целых пяти лет, на переоборудование сейфов в Купеческом банке на Ильинке и на ряд других, более мелких работ. За десять лет я прошел хорошую практическую школу по архитектуре».

В этот период И. И. Рерберг выполнил и несколько собственных заказов — «вел постройку патронного завода Русско-Бельгийского общества в Марьиной роще (для которого В. Г. Шухов проектировал дроболитейную башню в виде трубы на металлических оттяжках. — Е. Ш.), постройку жилого четырехэтажного дома при Инженерном училище на Бахметьевской улице и разрабатывал проект капсюльного завода, который должен был строиться около Ростокина, но не был разрешен земской управой ввиду опасности производства». Одновременно Иван Иванович руководил рядом работ военно-инженерного ведомства и занимался реставрацией московского Манежа.

Выйдя в отставку в начале 1905 года, Иван Иванович перебрался из казенной квартиры в съемную на Разгуляе, вблизи 2-й классической гимназии, куда поступил учиться его сын. В этой квартире Рерберги провели «памятный 1905 год». Ольга Федоровна, тревожась, не отпускала мужа на улицу в течение двух недель, пока «шла стрельба и Семеновский полк во главе с полковником Мином занимался «усмирением Москвы»». Сидя безвыходно дома, Рерберг на токарном станке начал точить и вырезать шахматные фигуры, которые с одной стороны представляли правительственные войска, с другой — отряды революционных рабочих. Однако эту интересную работу он закончить не успел, а уже сделанные фигуры разобрали на память знакомые.

До 1904 года лицам, не имевшим архитектурного диплома, разрешалось проектировать лишь утилитарные фабрично-заводские сооружения. Однако вследствие бурного роста строительства и острой нехватки специалистов власти приняли закон, дававший инженерам всех специальностей те же права, что и зодчим. Рерберг с радостью воспользовался представившейся возможностью, и первый же его проект стал крупной удачей.

В 1901 году скончался известный промышленник Гавриил Гавриилович Солодовников, оставивший Москве на строительство и содержание домов дешевых квартир свыше 6 миллионов рублей. В 1904-м город приобрел два земельных участка в конце 2-й Мещанской улицы. На одном из них, выходящем на Трифоновскую улицу и в Напрудный переулок, архитектор Т. Я. Барт, состоявший в числе душеприказчиков Солодовникова, построил дом дешевых квартир для одиноких по проекту, предложенному петербургскими коллегами М. М. Перетятковичем и М. С. Лялевичем. На другом участке, выходящем в Банный переулок, И. И. Рерберг возвел дом дешевых квартир для семейных55. По свидетельству современников, появление этих домов наряду с Бахрушинским на Софийской набережной (1898–1900) стало первой в Москве масштабной попыткой разрешения жилищной проблемы. Ранее городская беднота ютилась исключительно в «коечно-каморочных квартирах» — темных, тесных, сырых и необычайно грязных.

Воплощая свой проект, Иван Иванович, как и всегда впоследствии, самостоятельно решал весь комплекс вопросов — архитектурных, конструктивных, технологических, административных, выполнял все стадии проекта от эскиза до рабочих чертежей и сметы, лично руководил возведением здания, «ежедневно проводя на стройке по нескольку часов». В качестве подрядчика Рерберг пригласил И. Куковского — владельца строительной конторы, прекрасно зарекомендовавшей себя на таких объектах, как дом страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре, где фирма размещалась, гостиница «Метрополь», универсальный магазин «Мюр и Мерилиз», Московский художественный театр, Богородско-Глуховская и Никольская мануфактуры и других. В главном пятиэтажном П-образном в плане корпусе спроектированного Рербергом комплекса разместились 183 однокомнатные квартиры площадью от 17 до 23 квадратных метров. Жилые комнаты располагались вдоль светлого коридора по одну его сторону. На этажах было по четыре кухни, в которых для каждой семьи имелся стол и небольшая русская печь, запиравшаяся при желании на замок. Рядом с кухней предусматривались холодные кладовые с отдельными железными шкафами, также запиравшимися на замок, в полуподвальном этаже — специальные отделения для хранения имущества жильцов. При доме проектировались библиотека с читальней, ясли со столовой, ванной и комнатами воспитательниц, шесть больших рекреационных залов для детей, амбулатория с аптекой, боксы для инфекционных больных, продуктовая лавка. Здание оборудовалось системами холодного и горячего водоснабжения, электрического освещения. В глубине участка архитектор предполагал возвести двухэтажный служебный корпус с квартирами администрации, прачечной, сушильней, гладильней и небольшую часовню во имя Донской иконы Божией Матери. По своей идее дом этот разительно отличался от последующих коммун и общежитий. Его планировка обеспечивала квартирантам максимум автономности.

Фасад здания был решен в готическом стиле, как и фасад дома для одиноких. Но если последний выстроен в стиле северного модерна и имеет более строгий, замкнутый облик, подчеркнутый узкими окнами, то дом Рерберга отличается нарядностью и невольно останавливает взгляд.

Закладка дома дешевых квартир для семейных состоялась 2 октября 1906 года, работы завершились 1 ноября 1908-го, 5 января 1909-го здание было передано московскому городскому управлению. Согласно данным, представленным И. И. Рербергом на заседании Московского архитектурного общества, строительство обошлось в 536 755 рублей. «Оказалось, — свидетельствовал архитектор, — что программа <…> составлена слишком широко, и Городская дума, получив готовый и оборудованный дом, только для покрытия расходов по эксплуатации должна была сдавать комнаты по 10 рублей в месяц, т. е. дом, конечно, быстро заселенный, не мог служить убежищем для беднейшего населения Москвы». В 1909 году в доме проживало 680 человек, в том числе 134 дворянина, 249 мещан, 33 цеховых и 264 крестьянина. Профессиональный состав квартирантов также отличался пестротой: 1 архитектор, 3 художника, 1 музыкант, 2 офицера, 7 педагогов, 6 врачей и фельдшеров, 2 певчих, 38 портных, 31 приказчик, 25 служащих правительственных учреждений, 3 студента, 48 конторщиков, 1 часовых дел мастер, 1 механик, 5 рабочих, 83 учащихся. «Свободных квартир никогда не имеется благодаря огромному наплыву желающих жить там», — сообщалось в отчете городской думы…