Поиск

Иван Иванович Рерберг (1869–1932)

Иван Иванович Рерберг (1869–1932)

Здание одесской биржи


Одесский оперный театр. 1896–1897 годы

К 150-летию со дня рождения.

«Одесса, — пишет И. И. Рерберг, — была очень благоустроенным городом с хорошими мостовыми, правильной планировкой улиц, обсаженных акацией, с прекрасным водопроводом из Днестра и водостоками, по которым быстро уносились в море вода после сильных дождей и все отбросы. Дома все строились из местного известнякового камня, ракушечника, ломки которого были близ города. Камень этот очень пористый и мягкий, пилится на бруски простой древесной пилой, и потому из него можно было строить только двухэтажные дома. Если строили дом с большим числом этажей, то нижние выводили из кирпича. <…> Крыши домов покрывались марсельской черепицей, а ступени лестниц и подоконники облицовывались каррарским мрамором; черепица и мрамор покупались очень дешево, потому что привозились вместо балласта на иностранных судах, приходивших в одесский порт за хлебом. <…> В Одессе было много домов с красивой архитектурой, как, например, вокзал, окружной суд, городской театр, биржа и публичная библиотека. <…> В Одесский городской театр постоянно приезжали на гастроли итальянские труппы, и все время шла прекрасная итальянская опера при полных сборах. На высоком берегу над портом был раскинут бульвар с памятником Ришелье и павильоном для музыки и ресторана. В городе были хорошие магазины, масса заграничных товаров. <…> Население Одессы было чрезвычайно интернационально: русских было не более половины, а остальные жители были греки, армяне, евреи, поляки, итальянцы и французы. В одесском порту всегда стояло множество иностранных судов и, кроме них, пароходы Добровольного флота и Русского общества пароходства и торговли. <…> Одним словом, Одесса уступала нашим столицам только величиной, но была впереди них своим благоустройством». За 25 рублей в месяц Рерберг снял в доме на Херсонской улице большую комнату с мебелью и со столом, то есть утренним кофе и обедом из трех блюд. Проезд отсюда до казарм, располагавшихся за вокзалом, в вагоне конки стоил 5 копеек.

Ивана Ивановича назначили во 2-ю роту 12-го саперного батальона. В его обязанности входило обучение солдат строю и грамоте в ротной школе. Служба начиналась в 8 часов утра и продолжалась до 4 часов пополудни с перерывом с 11 до часа, во время которого офицеры обедали в офицерском собрании, сидели в библиотеке, играли в шахматы и шашки, а иногда в карты. Последнее, впрочем, не одобрялось батальонным начальством.

Молодые офицеры, в том числе Рерберг, постоянно возмущались грубым обращением старых ротных командиров с солдатами и в конце концов добились приказа по батальону, которым запрещалось рукоприкладство. Но в целом служба их не удовлетворяла (вспомним автобиографический роман А. И. Куприна «Поединок», написанный «по мотивам» службы автора в 46-м Днепровском пехотном полку.) «Занятия в ротах, конечно, были для нас мало интересны, и мы с нетерпением ожидали их конца. Нашу саперную бригаду составляли 11-й, 12-й и 13-й саперные батальоны и две телеграфные роты. В трех саперных батальонах было много молодых офицеров, которые в Одессе составляли привилегированное общество сравнительно с офицерами двух пехотных полков. У нас было больше знакомств, нас чаще приглашали в дома, которые вели открытый образ жизни. <…> Мы всюду появлялись вместе, нас всегда хотели заполучить на балы, пикники, в театр, поскольку мы умели держать себя, хорошо танцевали, всегда были чисто одеты и знали французский язык, который был тогда в моде. Конечно, нашему положению способствовала и материальная обеспеченность. Я лично, кроме жалования в 50 рублей, ежемесячно получал от отца 100 рублей, а тогда это было много. В первый год моего пребывания в Одессе я не помню дня без приглашения на обед, в театр, на танцевальные вечера, пикники, с которых я возвращался домой не раньше четырех-пяти часов утра. В Одессе было много местной «аристократии», и общество веселилось вовсю».

Одним из тех, кто входил тогда в компанию Рерберга, был его товарищ по Николаевскому училищу Александр Сергеевич Лукомский, вместе с Иваном Ивановичем получивший назначение в Одессу. Имя генерала Лукомского особенно громко прозвучало в июне 1917 года, когда он стал начальником штаба верховного главнокомандующего русской армией генерала Л. Г. Корнилова и деятельным участником так называемого Корниловского мятежа — последней реальной попытки спасти старую Россию. С января 1918-го А. С. Лукомский — начальник штаба Добровольческой армии, в декабре 1919-го — феврале 1920-го — председатель правительства при главнокомандующем вооруженными силами Юга России генерале А. И. Деникине…

Весной 1890 года И. И. Рерберг вместе со своим батальоном отправился в лагеря на Хаджибейском лимане. «Мы были заняты исключительно постройкой разного рода полевых укреплений и вели примерную минную войну. Последние работы были очень интересны и велись тремя сменами днем и ночью». Вскоре его командировали в город Николаев на артиллерийский полигон для сооружения окопов и блиндажей, по которым артиллерия вела учебную стрельбу. В Николаеве Иван Иванович провел более месяца и успел очень полюбить этот город. Ему запомнился дом, «который был выстроен из местного известняка, значительно более крепкого, чем одесский камень. Дом снаружи был отделан под русскую избу: из камня были вырублены все бревна и соединения на углах, резьба по карнизам, ставни окон и другие деревянные детали. В архитектурном отношении это был полный абсурд, но как курьез и пример того, что можно было сделать из камня, этот дом обращал на себя внимание». Но особенно интересовал Рерберга николаевский порт, где строились военные суда. В порту он проводил все свободное время, познакомился с инженерами-кораблестроителями.

Следующую зиму в Одессе Рерберг провел совсем иначе, нежели предыдущую: «Мне надоели постоянные выезды, танцы и кутежи. Я нанял новую квартиру, состоящую из очень большой комнаты, которую я разделил матерчатой перегородкой на три части: кабинет, спальню и мастерскую, были также прихожая, кухня и комната для денщика; выписал из Москвы свои токарные станки и инструменты и засел дома. Мой денщик Михаил Гречишников не разлучался со мной с моего приезда в Одессу, и когда я через год снова вернулся в саперный батальон, опять поступил ко мне. <…> Он отлично стряпал мне обед и даже завел трех кур и петуха, от которых я имел свежие яйца и молодых цыплят. Часто ко мне на квартиру приходил унтер-офицер нашего батальона Грачев, интересный человек, с которым я очень подружился и любил вести беседы. Я обязан ему также многими знаниями по токарному и слесарному делу».

В Одессе Иван Иванович продолжил увлекаться любительским театром. В офицерском собрании устроили сцену и стали разыгрывать спектакли. Рерберг тоже выступал в качестве актера, однако главным его делом являлось художественное оформление постановок, которое он исполнял с большой фантазией и вкусом.

Весной Рерберга освободили от службы для подготовки к поступлению в Николаевскую инженерную академию. Иван Иванович засел за учебники, а осенью отправился в Петербург и успешно выдержал вступительные экзамены.

* * *

«Я твердо убежден, что Инженерная академия в то время, когда я в ней учился, была одним из лучших высших технических учебных заведений, — утверждает И. И. Рерберг в своих «Воспоминаниях». — Академия ежегодно выпускала небольшую группу инженеров, но то были инженеры, действительно всесторонне развитые не только в области технических знаний, но и в других отношениях, благодаря сильно спаянной товарищеской дружбе, при которой знания, опыт и развитие одного передаются и имеют сильное влияние на других членов сплоченного общества. Так как на отдельных курсах учащегося народу было немного, наши профессора имели возможность лучше знакомиться с каждым из своих слушателей и разбираться в его способностях, стремлениях и охоте к той или другой специальности. Нас поступало на первый курс Академии около 40 человек и оканчивало дополнительный курс со званием инженера около 20 человек; такая «фильтрация» давала возможность выделить лучший состав молодежи как по способностям, так и по трудолюбию для их дальнейшей деятельности. В большинстве состав наших профессоров представлял из себя квинтэссенцию научного мира Петербурга, а такие руководители, как Будаев по высшей математике, Кирпичев по механике, Шуляченко и Малюга по химии, Веденяпин по отоплению зданий, Щукин по термодинамике, Петров по паровым машинам, Иностранцев по геологии, Макаров по начертательной геометрии и многие другие, могли внести громадный интерес в свои лекции и посеять глубокие семена науки среди своих слушателей. Сомнения в непродолжительности трехгодичного курса искупались той подготовкой, которая требовалась для поступления в Академию. На вступительные конкурсные экзамены надо было явиться не только с образованием среднего учебного заведения, но с гораздо большим развитием, и из сотен явившихся на экзамены поступала только десятая часть. Материальная обеспеченность слушателей Академии, которые получали полуторное содержание в 75 рублей в месяц при всех готовых учебниках и чертежных принадлежностях, давала возможность все свое время употреблять на занятия и не тратить его на частные уроки для поддержания своего существования».

Перечисленные Рербергом профессора академии действительно составляли в ту пору цвет отечественного научно-инженерного сообщества. Николай Сергеевич Будаев являлся заслуженным профессором математики Санкт-Петербургского университета и прекрасным лектором. Виктор Львович Кирпичев, ученик знаменитого математика и механика И. А. Вышнеградского, сам стал крупным ученым в области сопротивления материалов, теоретической и прикладной механики и славился блестящей манерой изложения преподаваемых им предметов. Написанные В. Л. Кирпичевым курсы «Сопротивление материалов (Учение о прочности построек и машин)» и «Основания графической статики» выдержали не одно переиздание. «Чисто формальное усвоение основных положений механики, — говорилось в предисловии к 5-му изданию его «Бесед о механике», вышедшему в 1951 году, — без глубокого проникновения в их физическую сущность недостаточно для того, чтобы пользоваться мощными методами этой науки при исследовательской работе и успешно применять эти методы при решении практических задач. <…> В. Л. Кирпичев <…> в живой и увлекательной форме очень ясно излагает положения механики, глубоко проникая в их детали и иллюстрируя их конкретными примерами». Помимо Инженерной академии В. Л. Кирпичев преподавал в столичных Технологическом и Политехническом институтах, а позднее был первым директором Харьковского технологического и Киевского политехнического институтов. Читавший в Инженерной академии курсы сопротивления материалов и неорганической химии Алексей Романович Шуляченко известен как один из организаторов российской цементной промышленности. Иван Григорьевич Малюга специализировался по дереву, кирпичу и естественному камню. Научные интересы Александра Алексеевича Веденяпина лежали в области отопительных и вентиляционных систем и санитарной техники; он был автором проекта отопления и вентиляции здания Московской городской думы и председателем строительного отдела Императорского русского технического общества. Николай Леонидович Щукин являлся создателем новых типов паровозов, товарных и пассажирских вагонов, а впоследствии руководил строительством первого в России магистрального керосинопровода Баку — Батум. Инженер-генерал-лейтенант Николай Павлович Петров создал ряд фундаментальных трудов по теории машин и механизмов, разработал гидравлическую теорию смазки, за что в 1884 году получил Ломоносовскую премию, возглавлял Императорское русское техническое общество. Выдающийся геолог Александр Александрович Иностранцев совершал ежегодные научные экспедиции, охватившие в итоге почти всю европейскую часть России, Урал и Кавказ, описал стоянку первобытного человека в районе Ладожского озера. Николай Иванович Макаров преподавал начертательную геометрию в Технологическом институте, институтах путей сообщения и гражданских инженеров, а также теорию теней и перспективу в Академии художеств.

Естественно, при столь высоком уровне преподавания недостаточная подготовка слушателей выявлялась сразу. Именно это произошло с Рербергом: «Я <…> на вступительном экзамене проскочил фуксом и сам чувствовал, что математика дается мне с большим трудом. Конечно, мне следовало с первого курса заняться самообразованием, вспомнить те зады, которые я игнорировал еще в корпусе, но я был легкомыслен и слишком понадеялся на свои чертежные и рисовальные способности, которые, конечно, и здесь были большим плюсом, но которыми нельзя было замаскировать необходимость твердых познаний по математике. Я беспечно оттолкнул от себя занятия по предметам, которые были для меня трудны, на лекциях рисовал портреты профессоров и все свое увлечение обратил на архитектуру и на общение с профессором Султановым, который своими лекциями навевал на меня мечты о будущей деятельности на этом поприще».

Николай Владимирович Султанов — архитектор-эклектик, приверженец «русского стиля», выдающийся знаток древнерусского зодчества и крупный специалист в области реставрации памятников — был, по словам его двоюродного брата, лидера партии кадетов П. Н. Милюкова, «человеком простым и добрым; он даже афишировал свое «русачество». Я с ним сошелся довольно хорошо — на основе нашего общего интереса к русской художественной старине»27. Тогда в библиотеке академии еще отсутствовали руководства по архитектурным формам: слушатели срисовывали к себе в тетради чертежи, которые профессор Султанов воспроизводил мелом на доске, — при этом пропорции искажались, и такими изображениями уже невозможно было пользоваться в дальнейшей работе по проектированию фасадов. И вот однажды обучавшемуся на старшем курсе П. Крестинскому пришла в голову мысль составить и издать атлас архитектурных форм. Он поделился своей идеей с Рербергом. Иван Иванович тут же с жаром принялся за работу. «Весь материал для чертежей я подбирал в большой библиотеке Султанова и воспроизводил его химической тушью на кальке для литографского издания альбома. Я был так увлечен этой работой, что не отдавал себе отчета в ее грандиозности. Я сидел за черчением все свободное от лекций время, иногда просиживал ночи напролет; мне было трудно оторваться, даже чтобы пойти пообедать, и я довольствовался чаем с вареньем иногда дня три подряд. В течение нескольких месяцев я покрыл сложными чертежами, при трудном способе черчения литографской тушью, 20 громадных листов. Среди чертежей были изображения всех римских и греческих ордеров, образцы обработки цоколей, стен, оконных и дверных проемов, отдельные детали карнизов, парапетов и балконов и, наконец, рисунки железных решеток. Я давал чертежи на просмотр Султанову и просил его подписи на каждом листе, идущем в литографию для печати. Наконец работа была закончена, и атлас вышел своим первым изданием28 к радости моих товарищей и к полному моему торжеству при виде своего первого печатного труда».

Рерберг и Крестинский издали атлас за собственный счет. Цену назначили по себестоимости — 5 рублей, и вскоре расходы полностью окупились. В приказе по академии молодым людям объявили благодарность. Иван Иванович был счастлив, но… «Время быстро шло, подошли переходные экзамены, а я запустил все науки окончательно. На третьем экзамене по механике профессор Кирпичев меня провалил. Провал этот <…> подействовал на меня, как удар грома. Мое самолюбие было оскорблено до предела, и вместе с тем я ясно сознавал, что Кирпичев прав и с моей подготовкой мне не место в Академии. Я не находил себе места, не спал по ночам, но выхода не видел. На второй год на одном и том же курсе нас не оставляли, необходимо было не ранее как через год держать вновь конкурсные экзамены на первый курс, а до того времени опять возвращаться на службу в батальон и там перетерпеть насмешливые улыбки товарищей и их уверения, что во второй раз уже трудно попасть в Академию. Пришлось взять себя в руки, стиснуть зубы и твердо решить добиться своего хотя бы путем самого усиленного труда».

И. И. Рерберг по-прежнему был дружен с братом Федором, который в 1891 году дебютировал на Передвижной выставке портретом сестры — Веры Ивановны Гречаниновой — за роялем. Из уст В. Д. Поленова автор услышал такой отзыв: «Я хотел вас поздравить. Ваш портрет мне очень нравится, очень хорошая вещь. Он вчера имел у всех большой успех»29. Вскоре Федор Иванович написал портрет брата Ивана, склонившегося над чертежами атласа.

Из товарищей по академии Рерберг ближе всех сошелся с Николаем Николаевичем Ипатьевым: «Он был моим большим другом, помогал мне в занятиях по математике, к которой обладал удивительными способностями, что, однако, не помогло ему: он прошел только два года Академии без дополнительного курса и не имел звания инженера. Он был очень красив, и женщины мешали ему заниматься науками. Потом он женился на Гельцер (родственнице знаменитой балерины Е. В. Гельцер. — Е. Ш.) и удачно служил на Пермь-Котласской железной дороге; ему принадлежал исторический дом, где жил в изгнании последний русский император Николай II и где он окончил свое существование». Вместе с Н. Н. Ипатьевым Рерберг посещал его старшего брата Владимира Николаевича, который учился тогда в Михайловской артиллерийской академии и занимал большую квартиру, целиком обращенную в химическую лабораторию, а впоследствии стал «крупнейшим химиком ХХ века», как его называли в Америке, куда он эмигрировал в 1930 году…