Поиск

«Забава умнейших людей»

«Забава умнейших людей»

Марфа Борецкая


Иван Семенович Барков

Шарады пушкинской поры.

В своем очерке о допожарной Москве Петр Андреевич Вяземский (1792–1878) писал: «В то время на досуге не стыдились читать Mercure de France1 и ломать себе голову над разгадыванием шарад и логогрифов2, в нем печатаемых. Что ж делать! Приверженец и поклонник старины, винюсь и каюсь в этом грехе наших отцов. В семейных бумагах нашел я следы игры секретарь и разных буриме3. Однажды вечером какая-то загадка в журнале утомила головоломные упражнения собравшихся Эдипов. Но все было безуспешно: сфинкс не давался в руки. Так и разошлись. Поздно ночью, уже к утру, будят отца моего и приносят ему письмо от Долгорукого4. Он встревожился и ожидал какой-нибудь беды: может быть, Долгорукий внезапно сильно занемог; может быть, вызвал он на поединок и приглашает друга своего в секунданты. Страшен сон, да милостив Бог. Долгорукий, возвратившись домой, не успокоился и не заснул, покуда наконец не напал на сфинкса. Опасаясь, чтобы кто-нибудь другой не предупредил его, спешил он заявить отцу моему свою находку»5.

Продолжает тему П. А. Вяземский в «Старых записных книжках»: «Было время, правда, давно, когда загадки, шарады, логогрифы служили игрушкою и забавою умнейших людей едва ли не умнейшего общества, в сравнении с другими обществами, как предыдущими, так и последовавшими. Они не пренебрегали этими гимнастическими играми ума. <…> Умные люди той эпохи, т. е. дореволюционной, во Франции и в других краях не стыдились и поребячиться в часы отдыха от дела и от трудов, но зато ничего не было ребяческого в приемах, когда они брались за дело. Одно общество, в подмосковной, во время первой московской холеры6, собиралось по осенним и зимним вечерам. Для развлечения оно делало попытки над русскими словами и старалось вытянуть, выжать из них что только можно. Вот некоторые из этих попыток».

К приводимым загадкам П. А. Вяземский дает разгадки:

«Немного букв во мне: всего четыре.

Есть пятая, но здесь прихвостница она

И к делу вовсе не нужна.

А шумом я своим известен в Божьем мире,

И крепко спящего могу врасплох со сна

И разбудить, и напугать тревожно.

Во мне еще таится то, что сплошь,

Коли хватить его неосторожно,

До положенья риз мертвецким сном заснешь.

Крылова вспомнишь ли, мой стих неугомонный?

На баснь прекрасную тебе я укажу.

Изволь разгадывать, читатель благосклонный!

А я уж от себя ни слова не скажу.

(Громъ: буква ъ, ром, Мор Зверей, басня Крылова)».

Вторая загадка более замысловатая:

«Взять целиком меня, я пишущая тварь,

Над ней комедия не раз смеялась встарь;

Но если на клочки меня вы разберете,

Вы многое еще легко во мне найдете.

Хотите ль утолить вы жажду в летний зной?

Пред вами протеку прохладною струей;

Но без меня ни пить, ни есть, ни врать не можно.

Исходит из меня, что правда и что ложно.

Я дую холодом, но дую и теплом;

С улыбкой, а равно с зевотой я знаком;

Целую, но подчас зубастый я кусака,

Не хуже, чем твоя задорная собака.

А часто, срам сказать, беззубый я слюнтяй;

То от меня несет — чин чина почитай —

Шампанским дорогим, то пошлою сивухой.

А как уж тошно мне, как захлебнуся мухой!

Где нет меня, там нет и солнца: тьма одна,

И ночи никогда не серебрит луна.

Без помощи моей, возьмете ль книгу в руки,

Не разберете вы, что аз, фита иль буки.

Когда кого-нибудь посадят на меня,

Тот корчится, свое седалище казня;

Но все же, как ни рвись, а с места он не встанет.

Мной узнаете вы, что хлеб иль сахар тянет.

Я баснословное растенье, чудный плод;

Когда поешь меня, то память отшибет.

А кто ж хоть иногда не рад и позабыться?

Библейскому лицу не кстати здесь явиться,

И только мы его помянем стороной.

Я штучным быть могу; а женский тезка мой

Такие хитрые выкидывает штуки,

Что соблазнит тебя и прибирает в руки.

Когда зима сойдет и скажешь ей: прощай! —

Меня заботливо развертывает май,

Но пасмурный ноябрь придет и обрывает.

Здесь пошлый враль меня бессовестно марает;

Там мною дорожат позднейшие века,

Как только гения на мне видна рука.

И наконец в моем отыщется составе

Вам имя близкое по всенародной славе:

Вы слушали его, иль слышали о нем,

И вот рисуется под новым образцом

Орфей, что не одну в Европе Эвридику

Мелодией своей сбил просто с панталыку.

(Протоколист: проток, рот, око,

лот-вес, лот-растение (lotus),

Лот житель Содома, пол, комнатная

настилка, женский пол, лист древесный, лист бумаги, Лист-музыкант)»7.

Поскольку разгадки даны, нам остается определить место, где «умнейшие люди» развлекались решением подобных головоломок. Рассказывая о досугах обитателей и гостей имения Апраксиных Льгово (Ольгово), П. А. Вяземский пишет: «Вот еще некоторые упражнения подмосковного деревенского общества, во время холеры, в шарадах»8. Вероятно, именно в Ольгове московские интеллектуалы и занимались «выжиманием» из русских слов «чего только можно».

Далее Петр Андреевич приводит семь шарад без ответов. Мы обратились к «Русскому архиву», впервые опубликовавшему цитируемые записки Вяземского, но и там ответы отсутствуют. Возможно, уже есть исследования, авторы которых поставленную поэтом перед потомками задачу решили. Но, думается, чем тратить время на поиски, гораздо интереснее — да и логичнее — будет попытаться найти разгадки самим (на то ведь, согласитесь, шарады и существуют!). Начнем.

Шарада первая9, судя по всему, не является таковой, а скорее напоминает стихотворную шутку:

Есть шар земной; но есть, быть может, шар и ада,

Как бы то ни было, а все-таки шарада.

Шарада вторая:

Читатель добрый мой, охотник до новинки,

Разделишь ли меня ты на две половинки,

Вот что во мне найдешь, когда догадка есть:

Одна — есть Божий дар; ему хвала и честь!

Душист он и душа обеда, вечеринки.

Годится для крестин, для свадьбы, на поминки;

Он освежает ум и сердце веселит.

Другая — тело в нас от холода хранит.

А если скажешь ты: шарада плоховата!

Она тебе в ответ: как быть? Я виновата.

Изящество этой шарады заключается в том, что разгадка дается в заключительной строке — «виновата». Автор будто оправдывается за использованное здесь краткое прилагательное, а не существительное, более характерное для шарад. Вино как олицетворение Крови Христовой — «Божий дар»; без него в самом деле не обойтись в перечисленных Вяземским случаях. А что же «тело в нас от холода хранит»? Модные в 1820-х годах сюртуки подбивали тонким слоем ваты. Вспомним рассуждение героя «Пошехонской старины» М.Е. Салтыкова-Щедрина: «Даже и летом, <…> ежели долгое время ненастье стоит, тоже становится холоднее. Иногда и в июле зарядит дождь, так хоть ваточный сюртук надевай»10.

Шарада третья:

Известно, климат наш больших похвал не стоит.

Здесь слогу первому второй он часто строит.

А целое мое: поэт и весельчак.

Теперь забвение в гробу его покоит,

Но в старину и он был славен кое-как.

Он нас в кулачный бой заводит и в кабак,

И боек стих его, и много в нем размаху;

Живописует нам он красную рубаху

И православный наш кулак.

Речь, очевидно, идет о поэте, одной из тем творчества которого назван кулачный бой. О «кулачках» писали А. П. Сумароков («Кулашный бой»), В. И. Майков (поэма «Елисей, или раздраженный Вакх»). На ум, конечно, приходит и М. Ю. Лермонтов с его «Песнью про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», но произведение это было опубликовано в 1838 году, а шарада придумана не позже 1831-го. К тому же прямо сказано, что зашифрованный в загадке автор умер. Образ «поэта и весельчака», способного писать и про кабак, и про «кулачки», являет нам Иван Семенович Барков (1732–1768), известный в первую очередь благодаря своим «срамным» стихам. В его «Оде кулашному бойцу» дважды упомянута рубашка — правда, не красная, а пестрая, но, быть может, она красная в значении «красивая»?

Следующий вопрос: в каком городе России «климат больших похвал не стоит»? Конечно, во многих, но исторически слава города со скверной погодой утвердилась за Санкт-Петербургом (не исключено, кстати, что там шарада и сочинялась.) В Северной столице И. С. Барков родился, учился, жил и умер. А теперь разделим фамилию озорного поэта на два слога: «бар» и «ков». Слово «ковы» ныне вышло из употребления, а в старину бытовало, означая злостные коварные действия. Для примера приведем эпиграмму на А. С. Шишкова, который в среде почитателей Н.М. Карамзина и «нового слога» являлся объектом насмешек:

Шишков недаром корнеслов;

Теорию в себе он с практикою вяжет:

Писатель, вкусу шиш он кажет,

А логике он строит ков.

Можно сказать, что второй слог («ков») строит первому («бар») козни. Вероятно, смысловую нагрузку здесь несет именно «ков», а «бар» объяснений не требует.

Шарада четвертая:

Во мне вы встретите чухонца и француза;

И если русская трагическая Муза

Не совершенно вам чужда,

Вы мой и весь состав найдете без труда.

У нас имеется только предположительная отгадка этой шарады, основанная на упоминании музы трагедии (Мельпомены). Первым русским сочинителем-трагиком считается А. П. Сумароков. Родился он на территории Финляндии. Выходцев оттуда именовали чухонцами. В своих творениях Александр Петрович ориентировался на французский классицизм.

Косвенным доводом в пользу изложенной версии может послужить шарада П. А. Вяземского на тему «старой нашей литературной эпохи». Она не входит в «Ольговский цикл», но зато на нее есть ответ в «Русском архиве»:

Что первое мое? Пожалуй, род мешка,

В который всунула, про нас, судьбы рука

Последних множество и всех возможных качеств;

А в целом смотришь: бич пороков и дурачеств.

Итак, сума — мешок из ткани, ставший символом нищеты и превратностей судьбы. Все знают пословицу: от сумы да тюрьмы не зарекайся. А поэтическим синонимом несчастливой судьбы является слово «рок». Третьей строкой шарады автор намекает на то, что существительное нужно употребить во множественном числе. Последняя строка призвана связать две половинки в единое целое — «Сумароков». В наследии Александра Петровича не последнее место занимают сатирические стихотворения, в которых он бичует пороки дворянского общества: «Хор к превратному свету», «О благородстве», «Наставление сыну». Сумарокова в XIX веке не читали, порицали, считали его слог устаревшим. Классицист екатерининских времен сделался героем анекдотов. А также, судя по вышеизложенному, «зашифрованным» персонажем шарады.

Шарада пятая, довольно простая:

Гордится девушка, что с головы до ног

Мой первый слог ее на первый бал одел;

Поляк гордится тем, что он второй мой слог;

Голландец тем, что я в саду его расцвел.

Ответ дадим без объяснений: тюльпан.

Шарада шестая:

Возьмите турку вы, возьмите немца вы,

И каждому из них по трубке в рот воткните;

Потом те два лица в одно лицо сложите,

И выльется русак от ног до головы.

Эту загадку мы не смогли одолеть и обратились в интернет-сообщество «Глазарий языка». Шарада была опубликована в новостной ленте сайта, и вскоре пользователь Мария Семенихина предложила следующую достаточно убедительную отгадку: Агафон. Ответ был составлен из двух частей, обозначающих форму обращения к знатным людям у турок («ага») и фамильную приставку у немцев («фон»). Имя Агафон тогда было распространенно среди крестьян — простых русских людей (русаков). Возможно, предложение воткнуть турку и немцу «в рот по трубке» — дань расхожей традиции первой трети XIX века именно так изображать представителей этих национальностей.

Шарада седьмая:

Напоминаю вам я песни Оссиана,

Страну и зимних вьюг, и бардов, и тумана.

Приставьте букву мне у самой головы,

Быть может, ключницу свою найдете вы.

Вам мало ли того? Свой узел вновь затянем

И в географию российскую заглянем.

Вот здесь: не то село, не то что городок,

А так ни то ни сё, заштатный уголок.

Не нравится он вам? По щучьему веленью

И почерком пера вослед воображенью

На юг, роскошный юг стремглав перелетим.

Вот славная река с преданьем вековым;

Вот царство роз, и здесь их вечно свеж румянец;

Душисто здесь цветут лимон и померанец,

Неувядаемой здесь блещет красотой

Земля цветущая под твердью голубой;

Здесь круглый год весна и солнцу новоселье.

Вот город, южного поморья ожерелье!

Но, может быть, хотите заглянуть

В века минувшие? Я вам открою путь.

Из всех частей, теперь разбросанных пред вами,

Составьте вы лицо одно:

Мужское ль, женское ль? Вы разгадайте сами.

Да вам и разгадать, я чай, немудрено.

В нем виден крепкий ум и пыл любви свободной,

Оно с лица земли сошло давным-давно;

Но в русских хартиях еще живет оно,

Живет и в памяти народной.

Решить эту загадку вновь нам помогла Мария Семенихина.

Оссиан — легендарный кельтский бард III века. Его поэмы якобы перевел на английский язык шотландец Джеймс Макферсон (1736–1789). Долгое время считалось, что «Песни» Макферсона основаны на подлинном источнике. К ним обращались русские поэты — И. И. Дмитриев, Г. Р. Державин, А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов и другие. Ныне в подложности «Песен» у научного сообщества сомнений нет.

Одно из главных действующих лиц литературной мистификации Макферсона — герой ирландских мифов Кухулин. Гербом Ирландии, страны «бардов и тумана», является арфа. Часть конструкции арфы называется головой (head). Под головой в шараде также можно подразумевать начало слова. К нему приставляем букву. Нечто связное получается только с буквой М — Марфа. В России это имя бытовало преимущественно в крестьянской среде, откуда и выходили ключницы (экономки).

Заключительные строки загадки говорят: ответ лежит «в веках минувших». Если так, то Марфа, вероятно, — известное историческое лицо. Но что такое «заштатный уголок»? Есть ли у данного понятия синоним? Оказалось, есть — посад. В Древней Руси это слово значило торгово-ремесленное поселение за городской стеной. Позднее посадами стали называть заштатные города.

Недостающим звеном остается «южного поморья ожерелье». Им оказывается Ницца, расположенная на берегу Средиземного моря. Французский курорт любили русские аристократы и литераторы. Тот же П. А. Вяземский в старости проводил в Ницце зимние сезоны (1858–1859, 1864–1865). В. К. Кюхельбекер описывал ее как край, где «весь в листьях в мраке леса рдеет сочный апельсин», где «васильковою лазурью <…> пленяют небеса», где стоят рощи, «растворенные сладким запахом цветов»11.

Ответ — Марфа-посадница.

Марфа Борецкая в числе прочих бояр противилась намерению Ивана III присоединить к своим владениям богатый Новгород. Это ему удалось в 1478 году; Марфа же, по одной версии, умерла в монастыре, по другой — была казнена. Она не раз упомянута в древнерусских хартиях. В начале XIX века ее образ являлся символом гражданственности и свободолюбия. Н. М. Карамзин в повести «Марфа-посадница, или покорение Новагорода» (1803) пишет о главной героине как о женщине выдающихся добродетелей12. На основе повести драматург Ф. Ф. Иванов создал пьесу, поставленную в 1809 году. Марфе Борецкой посвящали сочинения П. И. Сумароков («Марфа Посадница, или Покорение Новаграда», 1807), М. П. Погодин («Марфа, Посадница Новгородская. Трагедия в пяти действиях», 1830). Так что это имя в пушкинское время было весьма популярным и даже, как видим, попало в шараду.

Остается не совсем ясным, зачем упоминать «славную реку с преданьем вековым» в момент, когда внимание отгадчика переключается с «заштатного уголка» на приморский город. Близ Ниццы находится устье реки Вар, в самом городе течет речка Пайон. Может, они и славны в глазах французов, но когда найден ответ на шараду, это уже не важно.