Поиск

Нескучное

Нескучное

П. И. Петровичев. Нескучный сад. Осень. Холст, масло. 1905 год


Летний домик. Фотография А. Савина. 2016 год

Из истории Нескучного сада и его окрестностей.

Нескучное — уникальный исторический и природный памятник столицы. Если на его территории установить мемориальные таблички, их оказалось бы великое множество. Мы остановимся на некоторых страницах истории этого удивительного места, где некогда устраивали свои усадьбы Н. Ю. Трубецкой, Л. А. Шаховской, Д. А. Голицын, П. А. Демидов, Орловы, жили Тургеневы, гулял А. С. Пушкин, М. Н. Загоскин…

Стоит заметить, что топоним «Нескучное» изначально обозначал собственно территорию усадьбы Л. А. Шаховского, разбившего у себя сад. Земли Голицыных, Демидовых и Орловых находились по соседству, однако в московском речевом обиходе их владения оказались «присоединенными» к Нескучному.

Нескучный загородный дом

Нам удалось установить дату начала Нескучного — 18 октября 1728 года. В этот день князь Никита Юрьевич Трубецкой (1699–1767) купил у архимандрита Заиконоспасского монастыря Германа (Копцевича)1 на имя своего пятилетнего сына Петра «дворовое хоромное строение с деревьями, насажанными на берегу Москвы-реки»2. Владение Петра Трубецкого (128×320 м) располагалось неподалеку от Андреевского монастыря возле двора Анны Лукиничны Стрешневой и ее зятя князя Бориса Васильевича Голицына.

В начале 1750-х годов на купленном для сына месте Н. Ю. Трубецкой построил (вероятно, по проекту архитектора Д. В. Ухтомского) великолепную усадьбу — Нескучный загородный дом. Сохранился альбом чертежей, а также перспективный вид усадьбы, на котором присутствует дарственная надпись, датированная февралем 1753 года: «Князю Никите Юрьевичу Трубецкому покорнейшее приношение. <…> Сию в главном плане, в фасадах и профилях великолепному Вашей Светлости загородному и славному в Москве дому настоящую книгу за лучший плод науки моей <…> поднести. <…> Князь Дмитрей Ухтомской»3.

Имеются, однако, некоторые основания сомневаться в точности реализации проекта князя Ухтомского из-за иного по сравнению с этим проектом расположения ряда построек, как они представлены на плане Нескучного 1791 года (см. ниже). Вполне возможно, что за 40 лет многое перестраивалось, да к тому же сыграл свою роль огромный овраг, постоянно увеличивающийся.

Если верить большому перспективному чертежу, от Калужской дороги усадьба отделялась деревянной оградой и украшенными скульптурой воротами. За ними был регулярный сад, огороженный стенами из подстриженных кустарников. От ворот шла обсаженная подстриженными деревьями аллея, которая заканчивалась вторыми воротами, ведущими в парадный двор. Здесь стоял главный дом и четыре флигеля, за домом — оранжереи. В саду имелось несколько деревянных ворот между аллеями, множество скульптур. В овраге был устроен зверинец. Слева от главного дома начинался лес, уходивший на Воробьевы горы4.

Незадолго до смерти Н. Ю. Трубецкой вел спор с С. П. Ягужинским по поводу размежевания земель. Яблоком раздора стал пруд на границе обоих владений (он существует и поныне на дне большого оврага неподалеку от места, где находился Андреевский мост). Мы не знаем, чем кончилось дело, однако есть основания считать победителем в споре Трубецкого.

История усадьбы после смерти Никиты Юрьевича не совсем ясна. Известно, что двор «загородный <…> с оранжереями и в доме с мебелями» пытались продать, но безуспешно. В 1776 году Петр Никитич Трубецкой сдавал Нескучное «содержателю московского театра и торжественных праздников» М. Гротти, который устраивал «увеселения и гулянья в саду усадьбы»5.

В начале 1790-х годов Нескучным владел лейб-гвардии капитан-поручик князь Дмитрий Юрьевич Трубецкой. Сохранились план и описание усадьбы того времени, связанные с большими перестройками. К сожалению, нам не удалось найти подлинник этого документа, и мы воспользовались его копией из книги П. В. Сытина6. Качество копии оставляет желать лучшего, но в другом издании Петр Васильевич оставил словесный обзор плана. Согласно ему, въезжали в усадьбу с Калужской дороги через ворота с двумя деревянными жилыми башнями. От ворот вела широкая прямая аллея, параллельно ей пролегали еще две, пересекавшиеся четырьмя другими. Главная аллея заканчивалась парой деревянных беседок и далее переходила в широкий партер перед главным домом; по сторонам партера стояли опять-таки две деревянные беседки. Главный дом к тому периоду заметно обветшал.

За домом начиналась прямая аллея (с двумя параллельными ей и тремя перпендикулярными), завершавшаяся каменными и деревянными галереями. Далее зигзагами шел спуск к Москве-реке. Внизу была небольшая круглая площадка с разбегающимися от нее веерообразно восемью деревянными галереями. Слева от главного входа владельцы разбили «версальский сад» с крытыми деревянными галереями. За ним до Калужской заставы тянулся «задний двор» с особыми воротами на улицу, разными службами и оранжереей; к западу от этого двора шел к Москве-реке овраг с прудом, в который впадал пробегавший по оврагу ручей. Верхнюю половину оврага занимал зверинец, огороженный деревянной стеной. Между ним и главным домом располагался птичник, западнее птичника — каменный грот7. Судя по плану 1791 года, главный дом или значительно перестроили, или с самого начала возводили не так, как он проектировался Ухтомским.

Д. Ю. Трубецкой просил разрешения на слом «главного деревянного корпуса с флигелями», «деревянных принадлежащих ко оному дому служебных флигелей», «деревянной беседки, коя называется Пустынною», еще «двух деревянных беседок», «деревянной оранжереи», «деревянного домика» и «на заднем дворе людских служб, каретных сараев, конюшни и погреба деревянных», а вместе с тем на строительство деревянного флигеля, забора и ворот по Большой Калужской улице. Как следует из копии плана, на территории Нескучного оставались еще «каменная галерея», «каменный грот», «каменной птишник», «земляные сходы»8, «крытые аллеи» и «зверинец».

В 1795 году усадьба принадлежала сыну Д. Ю. Трубецкого, действительному камергеру князю Ивану Дмитриевичу, но, по-видимому, он там не жил, а жили «постояльцы» — «вновь формированного московского второго батальона рядовые солдаты». Вероятно, в конце XVIII века семейство Трубецких с Нескучным рассталось9.

На заре XIX столетия усадьбой владел надворный советник В. Н. Зубов. 13 июля 1804 года состоялось измерение его двора, называвшегося «дача Нескучная». Тогда линия Камер-Коллежского вала проходила по большому оврагу с прудом. Часть дачи Зубова за пределами вала измерению не подвергалась, поскольку считалась расположенной за границей Москвы. Нескучное в пределах Камер-Коллежского вала имело площадь около 10 гектаров10.

Можно предположить, что Зубов впоследствии прикупил к бывшему участку Трубецких землю за оврагом, которую тут же продал; в начале XIX века этот участок назывался «Борятинская дача» и принадлежал московскому купцу Матвею Колесникову11. От старой усадьбы Трубецких к тому времени почти ничего не сохранилось: что-то было снесено, что-то ждало сноса (каменные одноэтажные строения без крыш, окон и дверей). Оставались лишь недавно возведенная деревянная одноэтажная жилая постройка площадью 567 м2, а также нежилые деревянные — вероятно, сараи — общей площадью 580 м2.

Зубов пытался дачу эксплуатировать. Так, в мае 1805 года там проводились пуски воздушных шаров. В Москве ученик французского аэронавта Гернерена некто Александр продемонстрировал свое умение, о чем московский главнокомандующий А. А. Беклешов докладывал императору: «Вчера здесь, в Серпуховской части, из сада господина Зубова, Нескучного называемого, при многочисленном стечении публики известный воздухоплаватель Александр поднялся на воздух с шаром и парашютом и с высоты, отделясь от шара, к удовольствию всей публики спустился вниз с одним парашютом. Он спустился, перелетел Москву-реку над принадлежащим Ново-Девичьему монастырю прудом, в который и бросился, за несколько сажень не доходя до воды, и выплыл на берег благополучно»12. Тафтяной шар воздухоплавателя унесло к Переславлю-Залесскому.

Сухой отчет московского главнокомандующего дополним наблюдением современника: «При этом опыте более 50 000 зрителей поражены были ужасом, когда он, отделясь от воздушного шара под парашютом, еще не развернувшимся, казался падающим на землю. Народ принял его с восклицанием “ура!” и торжественно проводил до места, с которого он поднялся в воздух»13.

«Московские ведомости» в номере от 26 июля 1805 года сообщали: «Содержатель дачи, именуемой Борятинской, соединенной посредством моста с Нескушным, что близ Калужской заставы, московский купец Матвей Колесников честь имеет объявить почтенной публике, что он на упомянутой даче в удовольствие публики доставит разные увеселения: во-первых, на мостовых воротах ежедневно играть будет роговая музыка, а по воскресеньям и праздничным дням пускаем будет на воздух бумажный шар с парашютом с посаждением животного, которое по поднятии на воздух отделится от шара и опустится на землю».

В 1817 году Матвей Колесников просил у генерал-губернатора А. П. Тормасова разрешения устроить фейерверк и гулянье. В первом ему было отказано, поскольку «от небрежения при составлении оных (фейерверков. — О. И.) уже два человека сделались уродами»14. По правилам того времени, содержатель сада перед проведением какого-либо мероприятия должен был предварительно принести в канцелярию московского генерал-губернатора соответствующее объявление, которое подписывалось обер-полицмейстером и затем печаталось в «Московских ведомостях». Далее устроитель извещал о своих планах Московский Опекунский совет, управлявший Воспитательным домом. От последнего посылался чиновник, получавший десятую часть суммы, собранной с продажи билетов15.

Имеются сведения о том, что в 1814 году Нескучным садом (а скорее, его частью) владел некто Е. Ф. Риттер, через три года попытавшийся завести в нем предприятие «для делания чугунных, железных и медных вещей»16. Затея получила одобрение со стороны Министерства внутренних дел, но реализована так и не была.

С 1823 года Нескучное (по-видимому, Борятинская дача) сдавалось московскому мещанину Аверкиеву, который хотел организовать здесь «амфитеатр для травли зверей». Городские власти этот экстравагантный проект отвергли17.

Первопрестольная гордилась Нескучным садом. В «Путеводителе по Москве» 1824 года говорилось: «Искусство едва ли прикасалось к нему, но как приятна великолепная одичалость сего сада! Тут представляется взорам мост, отважно перекинутый через глубокий ров (овраг. — О. И.); над ним зыблются ветви высоких дерев, рассеянных в беспорядке. Сей дикий вид напоминает виды, которыми славится Швейцария. <…> Тут часто бывают праздники и фейерверки»18.

 

Владение Шаховских

В 1823 году у Нескучного появился новый владелец — 43-летний гвардии отставной поручик князь Лев Александрович Шаховской (1782–1831). Не исключено, что он купил усадьбу у Риттера. Хозяин поселился здесь с женой Екатериной Ефимовной и детьми Маргаритой, Алексеем, Неопилой, Николаем, Владимиром, Екатериной. Вместе с господами в усадьбе проживали 35 слуг19.

Прекрасное описание Нескучного той поры оставил нам М. Н. Загоскин:

«Я не знаю, кому принадлежал этот сад прежде, но только помню, что когда он не был еще собственностью к. Ш. (князя Шаховского. — О. И.), то порядочные люди боялись в нем прогуливаться и посещали его очень редко. Тогда этот сад был соборным местом цыган самого низкого разряда, отчаянных гуляк в полуформе, бездомных мещан, ремесленников и лихих гостинодворцев, которые по воскресным дням приезжали в Нескучное пропивать на шампанском или полушампанском барыши всей недели, гулять, буянить, придираться к немцам, ссориться с полуформенными удальцами и любезничать с дамами, которые, по изгнании их из Нескучного, сделались впоследствии украшением Ваганькова и Марьиной рощи. На каждом шагу встречались с вами купеческие сынки в длинных сюртуках и шалевых жилетах, замоскворецкие франты в венгерках; не очень ловкие, но зато чрезвычайно развязные барышни в купавинских шалях, накинутых на одно плечо, вроде греческих мантий. Вокруг трактиров пахло пуншем, по аллеям раздавалось щелканье каленых орехов, хохот, громкие разговоры, разумеется на русском языке, иногда с примесью французских слов нижегородского наречия, “коман ву партеву”, “требьян”, “бон жур, мон шер”. Изредка вырывались фразы на немецком языке, и можно было подслушать разговор какого-нибудь седельного мастера с подмастерьем булочника, которые, озираясь робко кругом, толковали меж собою о действиях своего квартального надзирателя, о достоверных слухах, что их частный пристав будет скоро сменен и о разных других политических предметах своего квартала. С изгнанием цыганских таборов из Нескучного и уничтожением распивочной продажи все это воскресное общество переселилось в разные загородные места и в особенности в Марьину рощу. <…>

Этот сад, начинаясь от рощи, принадлежавшей князю Д. В. Голицыну, оканчивался за Калужскою заставой. Одной стороной он обращен к Донскому монастырю, другая тянется по крутым и гористым берегам Москвы-реки. Войдя главными воротами в широкую аллею, ровную и гладкую, как Тверской бульвар, вы никак не отгадаете, что вас окружают если не пропасти, то по крайней мере такие буераки, что я не советую никому ходить вечером по левой стороне аллеи между деревьями, которые растут на самых закраинах обрывистых и глубоких оврагов.

Когда вы доходили до конца аллеи, вам открывался на правой стороне, окруженный цветниками, господский дом со всеми своими принадлежностями. Этот дом исчез также с лица земли, но он отжил свой век. И тогда уже страшно было смотреть на этого маститого старца; сквозь тесовую обшивку, покрытую желтой краской, проглядывали трещины, точно так же, как, несмотря на толстые слои белил и румян, прорезаются глубокие морщины на лице какой-нибудь допотопной красавицы, которая хочет остаться вечно молодою.

От дома начиналась прямая дорожка, ведущая на длинный мост. Не бойтесь, ступайте смело за мною: этот мост поставлен на деревянных срубах, и хотя на взгляд очень подозрителен, но гораздо прочнее и надежнее господского дома. Вот мы дошли до его средины. Теперь остановимся, обопремся на перила и поглядим, что у нас под ногами. Если и это нельзя назвать пропастью, так что это такое? Овраг? Нет, воля ваша, у меня язык не повернется назвать таким пошлым именем первую диковину Нескучного. Представьте себе поросшее сплошным лесом ущелье, мрачное и глубокое для всякого человека с хорошими глазами и почти бездонное для того, кто имеет несчастье быть близоруким. Столетние деревья, растущие на дне его, кажутся вам деревцами, потому что вы видите только одни их вершины. Их корни омывает едва заметный проток, составляющий по ту сторону моста небольшой пруд. Если вы сойдете по извилистой тропинке на дно этой… ну да, этой пропасти, то вам надобно будет лечь на спину, чтобы, не свихнув ceбе шеи, посмотреть на многолюдную толпу гуляющих по мосту, который как будто бы висит на воздухе. Но я не советую вам сходить в эту преисподнею, если вы не любите ужей: это их подземное царство, из которого они выползают иногда в аллеи сада, вероятно, для того, чтоб полюбоваться на свет Божий и погреться на красном солнышке. <…>

Всякий, кто живал в Нескучном, подтвердит мои слова. В этом саду попадаются очень часто ужи, водятся летучие мыши, блестят по ночам светляки, и когда я жил в Нескучном, каждую ночь перед рассветом раздавались отвратительные крики сов и стонал зловещий филин. За этим мостом, которого теперь и следов не осталось, начинается другая часть сада. Прямая дорожка, проложенная между густыми куртинами березовых и липовых деревьев, приводила вас к одноэтажному домику, в котором некогда помещалась ресторация; в дух шагах от него на небольшом возвышении стояла беседка; она соединялась подземным ходом с нижним этажом другого домика, которого существование нельзя было и подозревать, потому что он выстроен был на скате глубокого оврага; из верхнего его жилья можно было пройти в беседку крытым переходом или какою-то висячею галереей, не очень благонадежною, но зато очень живописною. Все это было в совершенном запустении; кругом дичь, высокая трава, огромные деревья, и немного пониже — источник прекрасной и чистой, как хрусталь, воды. Позади беседки небольшой мост соединял с садом что-то похожее на остров, который вместо воды окружен был со всех сторон обрывистыми оврагами.

Теперь мы воротимся с вами назад и взглянем на великолепную липовую аллею, где вы можете и в самый полдень найти прохладную тень и укрыться от палящего солнца. Подле на пространном лугу возвышался некогда деревянный колизей под скромным названием воздушного театра. Не знаю теперь, а тогда было тут прекрасное эхо, которое повторяло с удивительною точностью двусложные слова».

Из Нескучного открывался уникальный вид:

«Внизу излучистая река, за нею обширные луга и Новодевичий монастырь; правее по берегу реки — длинный ряд красивых Хамовнических казарм, за ними сады и бесчисленные кровли домов; еще правее, вниз по течению реки, — огромный амфитеатр, составленный из белокаменных зданий и разноцветных церквей; подымаясь все выше и выше, он оканчивается усыпанным позлащенными главами державным Кремлем. <…> Все это можно окинуть одним взглядом и, не переменяя положения, сидя спокойно на скамье, любоваться в одно время и Москвою, и ее прелестными окрестностями».

В 1825 году Шаховские привезли в Нескучное других своих детей — Ефима, Александра и Льва. К этому времени относятся следующие события, о которых поведал все тот же М. Н. Загоскин:

«Один глубокомысленный испытатель естества, досужий и оборотливый немец, заметил хозяину [Нескучного], что в его колодце вода минеральная, потому, дескать, что в ней есть частицы известковые, железные и разные другие, и что хотя и в обыкновенной воде бывает не без примеси, но его колодезная вода имеет особенную целебную силу; но так как эта сила не то чтоб отличная какая сила, а только сила укрепляющая и утоляющая жажду, то не мешало бы завести около колодца и другие разные воды, имеющие разнородные силы, и что он берется сделать все это самым легким вновь изобретенным способом, не требуя ничего, кроме посильного денежного вспоможения, необходимого для устроения сего филантропического и чисто европейского заведения. Добрый и благородный к[нязь] Ш[аховской], обрадованный мыслью, что он может положить основание такому благодетельному и общеполезному заведению, приступил немедленно к делу. Сначала, пока строили домики для ванн, залу для питья вод и галерею для прогулки больных, можно было видеть по крайней мере, на что выходят деньги; но как дошло дело до химической части, то добрый к. Ш. призадумался. “Ох уж мне эти машины! — говаривал он довольно часто. — Не успеешь сделать одну, подавай другую! Да ведь как дороги, проклятые! Расходы ужасные, а взглянуть не на что. Ну, видно, плакали мои денежки!” И действительно, первая попытка завести в Москве искусственные минеральные воды не имела никакого успеха. Вот решились наконец прибегнуть к самому сильному и последнему средству: воды составлял и всем распоряжался все тот же глубокомысленный испытатель естества, а смотрителем при них, то есть сторожем, был простой русский человек; на место его сделали смотрителем какого-то физиканта с толстым чревом и важным лицом; у этого мусью была преудивительная фамилия, и он ни слова не говорил по-русски. Кажется, чего б еще? — Нет, и это не помогло! В ванны никто не садился, воды не пили, в галерее не гуляли, а физикант брал по пятисот рублей в месяц жалованья, а испытатель естества придумывал все новые машины и сам назначал им цену. Тяжко пришло хозяину! Конечно, он имел удовольствие пить свою собственную зельтерскую воду и потчевать ею своих приятелей; но если б счесть, во что обошлась ему эта забава, то для него гораздо бы выгоднее было вместо домашней зельтерской воды пить старый рейнвейн и потчевать своих гостей столетним венгерским вином»20