Поиск

«Мы были подхвачены вихрем революции»

«Мы были подхвачены вихрем революции»

Н. Ф. Денисовский на фоне картины «В. М. Молотов в редакции “Правды”». 1938 год


Н.Ф. Денисовский. Пушкин на берегу Невы. Холст, масло. 1949 год

Встречи и беседы с живописцем, графиком, плакатистом Николаем Федоровичем Денисовским (1901–1981).

Мое знакомство с ним произошло в Москве в 1973 году. Тогда же я впервые попала в мастерскую Николая Федоровича на Верхней Масловке. Прежде всего меня поразил царивший здесь необычайный порядок: коллекция русских лубочных картинок, рисунки самого художника аккуратно разложены по папкам, сатирические журналы 1920–1930-х годов собраны в хронологической последовательности, каждая вещь занимает свое строго определенное место. Впоследствии, начав работать с архивом Денисовского, я обнаружила ту же картину: все скрупулезно распределено, выверено, подшито… Ему уже перевалило за 70, однако ни о какой старости не могло быть и речи. Высок, широкоплеч, деятелен. Серебряные волосы неизменно зачесаны назад. Поступь легкая, уверенная. Иногда, прогуливаясь с Николаем Федоровичем по памятным ему местам, я предлагала сделать передышку, однако он, посмеиваясь, говорил, что пешее передвижение для него гораздо естественнее, чем колесное: «Понимаете, мое время было временем хороших пешеходов. Для того чтобы достать краски, отправлялись в один конец Москвы, чтобы добыть бумагу — в другой, а рисовали мы в третьем».

«На наш первый выпуск ВХУТЕМАСа, — рассказывал Николай Федорович, — приехали А. В. Луначарский и Д. П. Штеренберг1. Вместе со своими однокашниками я был приглашен на работу в Наркомпрос. Вот здесь, на углу Кузнецкого и Неглинной, находился до революции магазин знаменитого ювелира и миниатюриста Фаберже, а когда мы, двенадцать юных художников, окончили ВХУТЕМАС, то Наркомпрос предложил нам организовать в бывшем магазине коллективную мастерскую. Так возникло Общество молодых художников, а сократили его название по тогдашней моде в смешное слово “ОБМОХУ”. Председателем выбрали меня. Не обошлось без казусов. Часто для работы требовались материалы, которые необходимо было получать со склада, а для этого следовало предъявить документ с печатью от Наркомпроса. Ездить туда далеко, вот мы и пошли на хитрость — придумали свою печать, которую сделал Г. Стенберг2. Она была большая, внушительная. Мы перестали ездить в Наркомпрос. Но однажды мы поставили печать на ответное письмо Наркомпроса, и на следующий день нас вызвал к себе А. В. Луначарский. Приехали в полном составе. Посмотрев строго, Анатолий Васильевич обратился к Д. П. Штеренбергу: “Давид Петрович, объясните мне, кто при ком — ОБМОХУ при ИЗО Наркомпроса или наоборот?” Тот ответил, что мы при ИЗО. На что Луначарский сказал, что, судя по печати, не только ИЗО-отдел, но и весь Наркомпрос при ОБМОХУ. Наша печать была конфискована. Так закончилась авантюра.

Часто к нам в мастерскую приходил В. В. Маяковский. Он давал оценку только что сделанным нами трафаретам “Окон РОСТА”, а мы, окрыленные его похвалой, понимая важность этой работы, с энтузиазмом брались за роспись агитпоездов, создавали новые агитплакаты для фронтов Гражданской войны».

Н. Ф. Денисовский смолоду обладал недюжинными организаторскими способностями, поэтому в 1922–1924 годах руководство Наркомпроса направляло его в командировки для устройства первых советских художественных выставок за границей — в Амстердаме и Берлине.

Мне очень нравилось бродить с Николаем Федоровичем по Москве. Не существовало, похоже, ни одного дома, ни одной улицы или переулка, о которых в его изумительной памяти не сохранилась бы какая-нибудь история. Вот он, например, останавливается возле Большого зала консерватории и, кивая на гомеопатическую аптеку, приютившуюся у правого крыла здания, спрашивает: «А вы знаете, что здесь было в 1920‑х годах? Книжный магазин имажинистов. Вообще-то их было два. В этом лично торговали книжками Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф, а в другом — Василий Каменский». И начинался очередной рассказ — благо Денисовскому довелось работать со многими известнейшими представителями Серебряного века. В 1930–1940-х годах он создал целую галерею портретов своих современников — В. В. Маяковского, В. Э. Мейерхольда, Г. Б. Якулова3, Д. П. Штеренберга, И. П. Чувелева4, а также советских государственных деятелей и военачальников — М. М. Литвинова, Г. В. Чичерина, С. Орджоникидзе, М. И. Калинина, К. Е. Ворошилова, С. М. Буденного…

С Буденным у него сложились теплые дружеские отношения. Они познакомились в Хамовническом манеже, где Николай Федорович писал конный портрет К. Е. Ворошилова для выставки «15 лет РККА». Семен Михайлович поинтересовался у художника, как продвигается работа, сделал несколько замечаний по поводу изображения лошади и завел разговор вообще о лошадях, о которых, казалось, знал все — мог даже по выездке коня определить, из какого он полка. В конце концов Буденный тоже заказал Денисовскому свой конный портрет. Сеансы позирования проходили иногда в манеже, иногда в мастерской Николая Федоровича, где полководцу соорудили деревянного коня. Портрет принимала специальная комиссия. Кто-то из ее членов сказал, что конские ноги изображены неправильно. Денисовский позвонил Буденному. Через некоторое время Семен Михайлович вошел в комнату, где заседала комиссия, и грозно спросил: «Это кто говорил, что у коня ноги неправильные?» Незадачливый критик слабым голосом отозвался. С. М. Буденный столь же грозно поинтересовался: «А что вы в ногах лошадей понимаете?» Больше вопросов к автору полотна у комиссии не возникло.

Написал Денисовский и парадный портрет Буденного в маршальской форме. «Я не мог понять, как нарисовать наградное золотое оружие, поскольку никогда его не видел. Однажды Семен Михайлович пришел в манеж и протянул мне шашку с золотым эфесом, с орденом Красного Знамени и Георгиевским темляком: “Вот она какая. Смотрите, чтобы ее не сперли”»5.

Часто Денисовский получал правительственные заказы. Так, в начале 1930-х годов ему предложили написать картину «Прием М. И. Калининым французского посла г. Альфана в Кремле» (впоследствии экспонировалась в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). Полотно очень понравилось Шарлю Альфану, который попросил, чтобы художник запечатлел его в парадном мундире, и увез этот портрет с собой во Францию.

На стенах мастерской Н. Ф. Денисовского висели посмертные маски А. С. Пушкина и В. В. Маяковского — его любимых поэтов. По словам Николая Федоровича, он был знаком с потомками Пушкина и однажды получил от них в подарок принадлежавший поэту сундук, где обнаружил переписку Александра Сергеевича с женой Натальей Гончаровой. Эти письма Денисовский отправил почтой В. Д. Бонч-Бруевичу — инициатору создания и первому директору Государственного литературного музея в Москве (к сожалению, письма при пересылке пропали — в музее их нет). Сундук же продолжал стоять в мастерской. После смерти художника я связалась с сотрудниками только что организованного Музея-квартиры А. С. Пушкина на Арбате, и мы с племянницей Николая Федоровича предложили им забрать этот сундук — так он наконец обрел свое законное место.

Портрет А. С. Пушкина («Пушкин на берегу Невы»), написанный Николаем Федоровичем в 1949 году по заказу издательства Академии художеств, должен был открывать портретную галерею будущего собрания картин издательства (в настоящее время находится в частной коллекции).

Поэзией В. В. Маяковского Денисовский увлекался еще со студенческих лет, когда, обучаясь во ВХУТЕМАСе (1918–1919), вместе с друзьями помогал Владимиру Владимировичу печатать первое собрание сочинений Маяковского. В те поры молодой человек и не предполагал, что войдет в ближайшее окружение поэта и будет в соавторстве с ним работать над знаменитыми «санплакатами». Возможно, именно тогда и зародилась любовь к плакату, который станет одним из любимых жанров Николая Федоровича. Во время Великой Отечественной войны по примеру «Окон РОСТА» Маяковского он организовал коллектив «Окон ТАСС». На его рабочем столе в мастерской «Окон» лежал листок с перечнем литературы, обязательной для каждого члена редакции; в перечне, наряду с прочими, значились изданные до войны книги «Владимир Маяковский (Маяковский-художник)» и «Маяковский-плакатист». Некоторые плакаты вышли со стихами В. В. Маяковского. За 1418 военных дней было выполнено вручную с помощью трафаретов 1250 плакатов. В декабре 1942 года М. И. Калинин провел в Кремле встречу с коллективом «Окон ТАСС». Николай Федорович вспоминал: «Художники рассказывали о своей работе. Михаил Иванович сделал ряд ценнейших замечаний. Многие художники делали во время беседы с М. И. Калининым наброски с Михаила Ивановича. В разное время я тоже сделал несколько портретов Всесоюзного старосты, на одном из них Михаил Иванович написал: “Мне кажется, портрет соответствует оригиналу”».

Учителем Н. Ф. Денисовского во ВХУТЕМАСе был профессор Георгий Богданович Якулов, возглавлявший отделение декоративно‑театрального искусства. Денисовский в период учебы не имел мастерской, и Якулов разрешил талантливому студенту пользоваться своей, а также привлек его к работе над росписью интерьера легендарного кафе «Питтореск» (впоследствии — «Красный петух»)6. «Когда был закрыт на Кузнецком мосту магазин “Сан-Галли” и пустовавшее помещение арендовал Филиппов, который хотел открыть кафе “Питтореск”, оформить его пригласили Г. Б. Якулова. Эскизные разработки начались в июле 1917 года, а кафе было открыто уже после Октября, в январе 1918-го, и переименовано в “Красный петух”. Расписано кафе было очень своеобразно. Сам Якулов это оформление называл “конструктивным”. Стеклянные дуги, служившие крышей между двумя домами, напоминали оранжерею. Стекла этой крыши были расписаны масляными красками и напоминали витражи. Потолочная роспись продолжалась на стенах. Сюжет был взят из “Незнакомки” А. Блока, но об этом мало кто догадывался. Помещение не отапливалось, все сидели в пальто и шубах. Буфет состоял из простокваши в стаканах и пирожков c мороженой картошкой. Но всех это устраивало. Здесь много говорили об искусстве будущего. Выступали часто Луначарский, Мейерхольд, Полонский, Вячеслав Иванов, Брюсов, Каменский, Бальмонт, Таиров; бывали Маяковский, Штеренберг, Массалитинова, Коонен, Качалов, Москвин, Ипполитов-Иванов, Шершеневич, Есенин, Мариенгоф, Татлин, Городецкий, Лентулов, Сарьян, Щусев и многие другие. На сцене была показана “Незнакомка” в постановке В. Э. Мейерхольда, а в первую годовщину Октября — “Зеленый попугай” в постановке А. Я. Таирова с декорациями и костюмами Г. Б. Якулова. За хозяина был всегда Якулов, который создавал непринужденную атмосферу. Любой студент из ВХУТЕМАСа или Московской консерватории был желанным гостем и запросто мог беседовать с Маяковским или Валерием Брюсовым. Мы были подхвачены вихрем революции и старались идти с ней в ногу, искренне принимая происходящее вокруг и ненавидя прошлое. Оформление “Красного петуха” пользовалось успехом, его конструктивные люстры, сделанные из фанеры и жести, звали куда-то далеко, возносили ввысь мысли и чувства».

Вместе с Г. Б. Якуловым Н. Ф. Денисовский трудился и над декорациями в таировском Камерном театре. Когда учитель скончался в Ереване, именно Николай Федорович выступил организатором его грандиозных похорон: «Как-то в своей мастерской Георгий Богданович шутил, рассказывая о красоте пожарных команд, что он хотел бы, чтобы его везли на кладбище с факелами. Я запомнил этот разговор и обратился к начальнику пожарных команд в Москве с просьбой отпустить для похоронного шествия 40 факелов. Пожарные были очень удивлены — им впервые пришлось слышать о таких похоронах, но доброе желание и настойчивость наркома Луначарского помогли. Я получил на три дня факелы. Также я обратился в Московский военный округ и просил дать оркестр из сорока кавалеристов на лошадях для сопровождения процессии. Менее трудно было достать фуру на санях. Ее задрапировали черной материей и поставили на нее красный прямоугольник, на который должен был быть поставлен цинковый гроб. По бокам зажгли четыре светильника, изготовленные в Камерном театре по эскизам Г. Б. Якулова для спектакля “Розита”. Катафалк везли лошади, запряженные цугом, три пары под черными с серебром попонами, и сопровождали их проводники в белых рединготах с металлическими пуговицами. На головах были надеты белые цилиндры. Актеры Камерного театра попарно шли в процессии с зажженными факелами в руках, освещая Якулову дорогу в вечность. Три черных квадрата на подрамниках — два на три метра — были вывешены на зданиях с надписями белой краской: “Здесь учился, здесь жил, здесь работал Г. Б. Якулов”. Один щит был повешен на здании Лазаревского института в Армянском переулке, другой — на Большой Садовой, 10, где жил Якулов, и третий — на здании Камерного театра, где он работал. Десять фанфаристов выстроились по-военному на перроне вокзала, и, как только показался прибывший из Еревана поезд, заиграли “Зорю”. Медленно и торжественно вошел поезд с гробом Якулова в Москву, словно он сам пришел в театр на свою премьеру. Под звуки похоронного марша открыли вагон. Там среди венков и зелени находился цинковый гроб с телом Якулова. Гроб вынесли и установили на катафалк. Сорок всадников военного оркестра открыли процессию, пробиваясь через толпу народа, заполнившую всю привокзальную площадь. Только очень ограниченному числу желающих удалось проникнуть на перрон. Процессия прошла Мясницкую улицу и свернула в Армянский переулок. Здесь перед Лазаревским институтом состоялся митинг, который открыл по поручению армянского правительства директор Дома Армении (бывшего Лазаревского института) Арзуман Назарбеков. Черный квадрат над зданием символически нависал, подчеркивая скорбь армянского народа7. Процессия двинулась на Кузнецкий мост, и когда передовая часть ее с венками была уже на Петровке и подымалась вверх по Камергерскому переулку, весь Кузнецкий был в факелах и цветах, а сам гроб и провожающие были еще в Фуркасовском переулке. Процессия подходила к улице Герцена. Зал Центрального дома Рабиса8 был украшен особо. Бархатный задник со сцены второго МХАТа перекрывал его пополам. За этим занавесом были оркестры симфонический и армянских народных инструментов. На фоне задника — серебряный постамент для гроба. Рядом — серебряная колонна из якуловской постановки “Принцессы Брамбиллы” в Камерном театре. Эта серебряная спираль на черном заднике была освещена, как и гроб, двумя прожекторами при полном затемнении зала. Это была последняя театральная постановка самого Г. Б. Якулова, в которой мы все участвовали как актеры. На другой день в 11 часов утра пришли проститься в последний раз представители художественной и театральной общественности Москвы, родные и друзья, соратники и товарищи. Нарком А. В. Луначарский при полной тишине начал свое последнее слово: “Якулов был одной из самых ярких фигур советского искусства. В нем сочетались высшие свойства восточной и западной культур. Ему присущи были яркость Востока и обладание всей техникой самых передовых западноевропейских художественных школ. Это сочетание Востока и Запада было для Якулова вдохновляющей силой и делало его неповторимым явлением в искусстве”. Много еще выступило народа, и митинг был окончен. Гроб поставили на катафалк, и в прежнем порядке процессия двинулась на Тверской бульвар к Камерному театру. Здесь А. Я. Таиров сказал трогательную речь, и актеры, которые стояли вдоль решетки Тверского бульвара напротив театра, приспустили факелы, как будто кланялись художнику. По дороге к Новодевичьему монастырю процессия прошла мимо Государственной академии художественных наук, где ее президент П. С. Коган произнес речь. На кладбище конный оркестр спешился. Взвод стрелков встретил гроб у входа в ограду. По тесным дорожкам с трудом пронесли гроб до могилы. Последний митинг. Я тоже сказал последнее слово. Грянул залп стрелков. Так проводила Москва и вся страна этого блестящего человека и художника»…