Поиск

«Я думаю о душе России…»

«Я думаю о душе России…»

Дом Дроздовых в Зарайске


Деникинский агитпоезд. 1919 год

Писатель Александр Михайлович Дроздов (1895–1963).

Род Дроздовых происходит из села Алпатьево Зарайского уезда Рязанской губернии (ныне — Луховицкого района Московской области). Дед будущего писателя, священник Алексей Тарасьевич Дроздов (1832–1900), был инициатором строительства и первым настоятелем сохранившейся доныне алпатьевской Казанской церкви1. Также он учредил в селе школу для крес­тьянских девочек и, «посвятив педагогической деятельности почти 45 лет своей жизни, обучил грамоте весь приход, способствуя не только интеллектуальному, но прежде всего духовно-нравственному возрастанию своей паствы»2.

Сын Алексея Тарасьевича Михаил после двухклассного начального училища поступил в Зарайское духовное училище (1872), затем — в Рязанскую духовную семинарию (1876), наконец, в Киевскую духовную академию (1882), по окончании которой работал педагогом в Смоленске, Рязани. В 1900-м, не вступая в духовное звание, перешел на службу в Министерство народного просвещения. Последовательно занимал посты инспектора народных училищ Рязанской губернии, директора Ярославского учительского института, директора народных училищ Санкт-Петербургской губернии. «Не считаясь с узкими рамками старой программы, Дроздов-учитель осмеливался читать своим ученикам произведения Достоевского, Толстого и Чехова, рассказывать о революционных демократах Н. Чернышевском и В. Белинском. Человек гуманных взглядов, он даже в условиях жестокой реакции находил в себе мужество идти “против течения”, защищать, отстаивать “политически неблагонадежных”»3.

У М. А. Дроздова и его супруги Ольги Дмитриевны родились трое детей: Александр (появившийся на свет в Рязани4, а не в Ярославле, как указывают некоторые издания), Лидия и Евгения. Михаил Алексеевич, сам много публиковавшийся в периодике5, уделял много внимания литературному образованию сына. Неудивительно, что мальчик начал рано пробовать сочинять. В тринадцатилетнем возрасте он сделал подарок к именинам отца — написал очерк «Экскурсия в Москву». Приведем оттуда несколько строк: «Передо мной, как бы живые, воскресают картины недавнего прошлого, я как бы уношусь в тот Кремль со старинными стенами и башнями, в те картинные галереи, в старинный русский дворец с темными почивальнями, с низким хмурым потолком и узорчатыми окнами, в большие светлые залы с мозаичным полом, в исторические музеи, в Оружейную палату»6.

* * *

Когда семья Дроздовых переехала в Ярославль, Александр, учившийся в пятом классе гимназии, отправил в газету «Ярославские новости» свои первые поэтические опыты. К радости автора, одно из стихотворений — «Забытый погост» — увидело свет в номере за 31 января 1912 года под псевдонимом «Александр Рязанский»:

 

Погост заброшенный, унылый и печальный,

Давно тебя никто не посещал.

Лишь только ветер песнью погребальной

В поблекшей зелени уныло завывал.

Могилы заросли давно густой травою,

И камни на холмах покрылись старым мхом.

Кресты подгнили и поникли над землею…

Кто спит под ними непробудным сном?

Купец ли ты, простой ли ты крестьянин,

Весь век провел нечесан, неумыт?

Иль граф, иль князь, иль старый русский барин?

Не все ль равно? Ведь ты забыт.

 

С тех пор «Ярославские новости» регулярно печатали стихотворения А. М. Дроздова за подписями «А. Рязанский», «Александр Рязанский», «Алек… Алек…». В 1912–1916 годах он публиковался в журналах «Нива», «Весь мир», «Вешние воды», а также в приложениях к «Ниве» и журналу «Солнышко». В его раннем поэтическом творчестве часто слышатся печальные мотивы:

 

В комнате тихо. Лампада мерцает…

Там, на постели, больная лежит.

Мама давно, уж с неделю страдает:

Руки в огне, и лицо все горит.

Изредка стон средь тиши раздается…

А у кровати, припав головой,

Тихо стою я. Рыдание рвется,

Сердце объято тоской7.

 

Судьба благоволила к поэту. «До революции жил я благонамеренно и хорошо, — писал впоследствии А. М. Дроздов, — была у меня гимназия с пыльными наставниками, был меднощекий самовар на столе, была благоуханная и сытая провинция; каждое лето с весны и до осени жил я в деревне, водился с мужиками, с которыми отец мой рос и в бабки играл, и был как свой, и деревню любил и люблю пуще города. Кроме литературы, сызмала полюбил спорт, особенно бокс и футбол. <…> Печатать свои произведения начал очень рано в ярославских газетах, таясь от директора»8. Здесь «деревня» — очевидно, Алпатьево, а «директор» — отец, в то время исполнявший эту должность в Ярославском учительском институте.

* * *

В 1914 году Дроздовы перебрались в Петербург, где Михаила Алексеевича назначили директором народных училищ губернии. Поселились в просторном двухэтажном особняке по адресу: улица Звенигородская, 8. Первый этаж занимали административные помещения, восемь комнат второго отвели семейству. Через год Александр поступил на историко-филологический (потом еще и на юридический) факультет Петроградского университета. Завершить образование помешала Первая мировая война. В 1916 году Дроздов в числе прочих студентов был определен по призыву в Константиновское артиллерийское училище, но вскоре заболел и вернулся домой признанным негодным к армейской службе.

Начало серьезной литературной деятельности А. М. Дроздова исследователи относят к 1914–1915 годам, когда его произведения, кроме «Нивы», стали появляться в «Вестнике Европы», «Современном мире», «Лукоморье», «Журнале для всех»9. Александр Михайлович завел знакомство с тогдашними кумирами Северной столицы — Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Мережковским, с писателями Юрием Слезкиным, Борисом Лазаревским и другими. Позднее он признавался: «Продолжая работать в литературе, попадал под влияние “либерально-патриотической” части литераторов, особенно дома Мережковского — Гиппиус. Этим и объясняю полную политическую слепоту, с которой встретил Февральскую, а потом и Октябрьскую революции»10.

Да, Октябрьскую революцию Александр Михайлович не принял — более того, в газетах «Речь» и «Вечерние огни» выступил с публицистическими статьями, где обвинял большевиков в крушении России. Разумеется, после этого оставаться в Петрограде писатель не мог и вместе с редколлегией «Вечерних огней» выехал на юг России. Началось время скитаний, тревог и лишений. Сочинять, однако, Дроздов не переставал: «В Киеве печатался, потом бежал в Одессу и там продал свой первый юношеский роман какому-то издателю. Роман исчез — слава Богу, и издатель исчез — тоже слава Богу. Перед самыми большевиками вышла моя первая книжечка рассказов “Пощечина” (сборник объемом 160 страниц, опубликованный в 1919 году. — А. П.) Из Одессы имел возможность выехать за границу, но не хотелось бросать Россию, и я уехал в Крым».

Дальнейшее А. М. Дроздов изложил в воспоминаниях «Интеллигенция на Дону»: «Я приехал на Дон в конце июня 1919 года как раз в ту пору, богатую надеждами и упоением военной победой, когда генерал Шиллинг подходил к Одессе, генерал Май-Маевский обложил Харьков и едва не взял в плен Троцкого, лично руководившего обороной красной крепости, когда Врангель во главе кубанских частей под зноем южного солнца в безводной духоте сальских степей уже бомбардировал красный Царицын. За моими плечами стоял советский Крым, откуда я только что урвался. Я приплыл из Ялты в Новороссийск на рыбачьей парусной фелюге, нас было человек десять, <…> и среди них режиссер государственных театров В. Мейерхольд, который бежал не столько от большевиков, сколько от добровольцев, бесчинствующих в первые дни своего прихода с той бесшабашной яростью, которая рождается лишь в мутные эпохи гражданских войн. <…> Тут же я встретил своих друзей по Петербургу. Первое впечатление после большевистского карающего кулака, матросов из гнусных комендатур с воспаленными от кокаина глазами, бессудных расстрелов на ялтинском молу под лупоглазой скорбящей луной — <…> все горело, все кипело, на улицах сияли лица женщин, прекрасных и оживленных, весело бегали в серых шинелишках офицеры, газетчики звонкими медными голосами кричали все о новых победах над бегущими красными»11.

Александр Михайлович был далеко не одинок в своих метаниях: «Интеллигенция массами бежала в белую Россию, массами шла на помощь делу возрождения и там, под вой снарядов, под крики раненых, в тени махровой спекуляции, родила эту свою новую веру, создала новый свой культ, выдвинувший определенный принцип — “Все для фронта и все во имя фронта”. Перед угрозой большевизма были сданы все старые интеллигентские позиции: интеллигенция отказывалась от оппозиции правительству, от инициативы, даже от свободы — она милитаризировалась и в угол зрения своего поставила шпагу, но именно шпагу ген. Деникина. Она впервые за свою историю пошла на службу и в добровольческую неволю, ибо было признано безоглядно, что хорошо лишь то, что делает шпага, и что все, что делает не шпага, преступно для дела национального воссоздания родины. Интеллигенция пришла к ген. Деникину растерянной, оплеванной, потрясенной, поруганной, неся в руках разбитые скрижали и все десять заповедей, стертых губкой комиссара Луначарского и замусоленных окровавленными пальцами Ленина. Все это хорошо знал ген. Деникин и принял интеллигенцию на службу, и повел ее, учительницу долгой и кромешной русской жизни, столь же непринужденно и столь же уверенно, как взвод солдат»12