Поиск

«Я хотел быть хоть лыком шитым, но самим собой»

«Я хотел быть хоть лыком шитым, но самим собой»

Суриковский кружок писателей-самоучек в Сокольниках. Справа — Иван Белоусов. Из фондов РГАЛИ


Члены Суриковского кружка писателей из народа. 1903 год. Из фондов РГАЛИ

О поэте Иване Захаровиче Сурикове (1841–1880).

Вот уже более полутораста лет звучит над просторами России давно ставшая народной песня о рябине, которая с тоской тянется к своему избраннику — «дубу высокому»:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Низко наклоняясь

Головою к тыну?..

Автором слов был И. З. Суриков. Свои замечательные стихи, снискавшие ему славу крестьянского самородка, он создал в Москве. Между тем о его жизни в первопрестольной известно мало. Первый биограф Ивана Захаровича — писатель Н. А. Соловьев-Несмелов — сетовал: «Столичная печать сочувственно отозвалась о скорбной утрате рано угасшего поэта — и все по обычаю смолкло. Московские друзья-приятели покойного — даже те, с которыми он, встречаясь ежедневно, делил горе и немногие радости, — молчали и молчат. <…> Никто из них ни печатно, ни устно не проронил ни слова из своих воспоминаний. <…> Мы ждали таких воспоминаний, усердно искали их в печати, обращались к некоторым из этих “друзей” и получали от одних — “будем писать!..”, от других — “сообщим!..” Терпеливые четырехлетние ожидания не увенчались ничем, и нам осталось одно: представить <…> только то, что мы лично знаем о нем и как понимаем его, относясь к близкому когда-то нам человеку, теперь удаленному могилою и временем, по возможности объективно»1.

Учитывая, что почти всеми имеющимися на сегодня сведениями об И. З. Сурикове мы обязаны Н. А. Соловьеву-Несмелову, обратимся ненадолго к личности биографа, которому Н. Д. Телешов посвятил несколько строк в книге «Записки писателя»:

«В начале девяностых годов в Москве на Тверской помещалась редакция журналов “Детское чтение” и “Педагогический листок”. Здесь в просторной комнате за письменным столом сидел обычно в дневные служебные часы угрюмый старик невысокого роста, одетый в суконную блузу из кавказской овечьей шерсти и подпоясанный широким ремнем. <…> Это был Николай Александрович Соловьев-Несмелов, автор многих народных и детских рассказов, а также полной биографии поэта Сурикова, его личного близкого друга, — добрейший и честнейший человек, скромный и бескорыстный. Для молодых писателей Николай Александрович был истинным другом.

— В гору! В гору, молодой человек! — говаривал он по вечерам на субботниках. — Кто не идет в гору, тот пропадает. Работайте, пробивайтесь! Но идите только в гору, а не под гору. Жизнь сильна девятым валом. В затишье — не жизнь, а прозябание. Высокое творческое слово, юное, яркое, пусть ведет вас, молодой друг, на те высоты, откуда открываются широкие горизонты глубокого духа, реальной жизненной правды, истинной красоты и неложного добра»2.

Вполне закономерно, что основной акцент в очерке о Сурикове Соловьев-Несмелов сделал на нелегкой судьбе поэта из народа, сумевшего пробиться и реализовать свой талант. При указании же дат, фамилий и адресов он более доверялся воспоминаниям близких и друзей Ивана Захаровича, чем архивно-документальным данным. Отсюда — ряд неточностей и «белых пятен» в жизнеописании поэта, что впоследствии привело к появлению ошибок. Так, уже в издании 1927 года Г. Д. Деев-Хомяковский, излагая биографию Сурикова, неверно называет его московский адрес3.

* * *

И. З. Суриков родился в селе Новоселово Угличского уезда Ярославской губернии в семье Захара Адриановича и Феклы Григорьевны Суриковых, крепостных графа Шереметева. Отец мальчика работал по оброку в Москве. Дела, видимо, шли успешно, поскольку в конце 1840-х годов Захар Адрианович приобрел собственную лавку в районе Спасской (ныне — Крестьянской) Заставы, куда вскоре (1849) перевез семейство.

Покинувший Новоселово восьмилетним ребенком, Иван Захарович всегда ощущал себя в большей степени крестьянином, чем горожанином. Неслучайно лучшие его произведения связаны с воспоминаниями ранних лет. «Вот моя деревня! Вот мой дом родной!» — с этих строк начинается «Детство», одно из самых известных стихотворений поэта. Н. А. Соловьев-Несмелов красочно описал его приезд: «Вот и Москва — пестреет, высится, горит золотом на солнце. <…> Сколько церквей-то, церквей — не сочтешь; а дома-то, дома — в ином уместится все Новоселово и с соседними деревнями. <…> Совсем растерялся глаз, подавлена душа у Вани; притих — он и не он. <…> Едут — все Москва, Москва. <…> Подъезжают к Спасской заставе, повернули в Сорокосвятский переулок; вот церковь Сорока святителей, вон алеет крестами богатый Ново-Спасский монастырь; едут дальше, издали видны
зеленая полянка, буерак, живая лента Москвы-реки; мелькает здание за зданием; вон каменный дом с вывескою, внизу его и овощная лавка Захара Адреаныча; фабричный, ремесленный народ снует взад и вперед; рябит в непривычных глазах Вани»4.

В середине XIX века район Спасской заставы представлял собой окраину Москвы, но для мальчика это был уже другой мир — суетливый и шумный. Только одно давало отдых душе и напоминало родную сторону — приткнувшаяся неподалеку окруженная огородами небольшая деревушка Дубровка.

Жили Суриковы поначалу в Сорокосвятском переулке (см. прим. 4). В памяти поэта остался дом с лавкой, где продавались диковинные товары — разносортные чаи, сахара, фосфорные спички и гудящие гармоники. Позади здания — маленький двор с сараем, распространяющим смрад на всю округу (хозяин держал кожевенное предприятие). Здесь, у Спасской заставы, Иван познакомился с соседом — одиноким стариком Пименом Миронычем. Чем занимался тот в дневное время, мальчик так и не узнал, зато навсегда запомнил огромную, в темном кожаном переплете, книгу древнего письма, которую читал вечерами новый знакомый. Рассказы Мироныча о событиях далекого прошлого, поверьях, приметах завораживали Ивана.

Через год Захар Адрианович перенес торговлю с небогатой окраины города ближе к центру, в Замоскворечье. Поселились у храма Иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке, в домовладении Долгова (раньше усадьба Долгова, помимо знаменитого особняка, в наши дни занимаемого Институтом Латинской Америки РАН, включала и другие строения, часть которых сдавалась в аренду). Когда Ивану исполнилось девять лет, ему купили азбуку и отправили учиться грамоте к двум жившим неподалеку престарелым девицам из купеческого сословия — «сестрам Финогеевнам». Читая в ходе уроков жития святых, маленький Ваня мечтал об иночестве и отшельничестве как средстве спасения от городской суеты.

Тратить время на литературу, особенно поэзию, в среде Суриковых почиталось излишним. Со стихами мальчик познакомился случайно в доме сестер. Переписанные на клочки бумаги строки песен на слова И. И. Дмитриева, Н. Г. Цыганова, А. Ф. Мерзлякова стали для Ивана первыми образцами поэзии. В дальнейшем он проверял ритмику собственных стихотворений, напевая их.

Однажды у Суриковых появился новый сосед — Ксенофонт Силыч Добротворский. Служил он мелким чиновником в Сиротском суде и страстно увлекался книгами, которые приобретал на Никольском рынке или на Сухаревке. Добротворский разрешал Ване пользоваться его домашней библиотекой, и тот читал все подряд, но особенно увлекался поэзией и вскоре попробовал сочинять сам.

Как-то раз в соседнем доме начался пожар; огонь едва не поглотил жилище Суриковых — благо ветер внезапно сменился. Иван несколько дней ходил потрясенный увиденным. Переживания вылились в первое законченное стихотворение «Пожар». К. С. Добротворский одобрил эту пробу пера и рассказал о юном авторе друзьям. Узнал о склонности Ивана к стихотворчеству и Захар Адрианович. Раздраженный отец усмотрел в увлечении сына серьезную угрозу своему торговому предприятию. Так начались внутрисемейные распри, растянувшиеся почти на четверть века.

Между тем лавка З. А. Сурикова процветала. Он подумывал о переходе в купеческое сословие и в 1856 году для расширения коммерции решил перебраться к Страстной (ныне — Пушкинская) площади, рассчитывая на то, что близость к Тверскому бульвару, излюбленному месту прогулок москвичей, привлечет новых покупателей. Н. А. Соловьев-Несмелов указывает, что Захар Адрианович арендовал сразу два помещения — у старых Триумфальных ворот и на Бронной, в доме «статского генерала» Николая Любникова, занимавшего «видный пост у московского военного генерал-губернатора». Здесь налицо описка, перекочевавшая в другие издания: «статский генерал» Николай Тимофеевич Любников по ведомству московского военного генерал-губернатора никогда не служил, зато в 1855–1865 годах в списках этого ведомства значился чиновник по особым поручениям, коллежский советник Николай Тимофеевич Любенков. Подтверждением того, что речь именно о нем, служит его адрес — Бронная улица, о которой пишет Соловьев-Несмелов. Похоже, источник биографа в данном случае попросту оговорился. Чин коллежского советника соответствовал армейскому званию полковника — отсюда, видимо, и «статский генерал».

Есть еще одна неточность, затрудняющая поиск места расположения овощной лавки Суриковых. В московском «Адрес-календаре» (раздел, посвященный чиновникам при военном генерал-губернаторе) информация о том, что Н. Т. Любенков проживал «в собственном доме» на Бронной, напечатана не в 1856–1857 годах, когда туда переехали Суриковы, а позже — в выпусках за 1858–1866 годы. На помощь приходит известный справочник К. М. Нистрема (1853), где сведения о коллежском советнике Николае Тимофеевиче Любенкове встречаются дважды, причем в одном случае говорится, что он обитает в собственном доме в Патриаршем переулке, а в другом — в доме Любенковой на Бронной5. Анне Дмитриевне Любенковой в 1850-х годах принадлежал достаточно большой участок на Бронной между Спиридоньевским и Патриаршим переулками, который сейчас занимают дома № 21–27. Следовательно, где-то здесь, примерно на месте дома № 27, лавка и находилась6.

Торговлю на Бронной Захар Адрианович поручил сыну. Время самостоятельной работы без неусыпного родительского надзора И. З. Суриков позже вспоминал как лучшие годы своей жизни. К нему приходили друзья из Замоскворечья, а дочери хозяина дома, узнав, что юноша пишет стихи, снабжали его книгами и периодическими изданиями. В 1857 году Любенковы организовали встречу Ивана Захаровича с неким известным московским литератором К. (имя в письме не раскрывается), выхлопотав для начинающего поэта рекомендательное письмо от профессора Московского университета К. Ф. Рулье. Мэтр не нашел у Сурикова таланта и посоветовал ему бросить писать, чего тот, к счастью, не сделал.

Дела Захара Адриановича продолжали идти в гору. Глава семьи завел лошадей и экипажи, пристрастился к игре на скачках, но одновременно — и к вину, из-за чего вскоре появились финансовые проблемы. Сначала пришлось закрыть лавку на Бронной, потом — на Тверской. По Соловьеву-Несмелову, период от расцвета суриковской торговли до полного обнищания занял всего полтора-два года. З. А. Суриков договорился со старшим братом Иваном, тоже торговавшим в Москве, что отдаст сына к нему в работники, а Феклу Григорьевну — в помощницы по хозяйству, сам же вернулся в Новоселово. Помимо хлопот по преодолению коммерческих неурядиц, у поездки имелись и другие причины. В марте 1857 года умерла мать Захара Адриановича — Дарья Васильевна7; встал вопрос, что делать с опустевшим отчим домом. Ивана же Захаровича впереди ждала нужда, угол в чужом доме, кабальный труд. Через пять лет он с горечью напишет:

Детства прошлого картины!

Только вы светлы;

Выступаете вы ярко

Из сердечной мглы!

Время детства золотое,

Юность без тревог,

Хоть бы день из этой жизни

Возвратить я мог!

Дядя поэта, живший в Знаменском переулке, держал две лавки — одну здесь же, на Знаменке, другую на Поварской улице у храма Преподобного Симеона Столпника. Он любил при случае показать, что племянника и невестку держит в доме из милости. Однако через несколько лет Иван Адрианович тоже разорился, и заботу о нищем больном старике взял на себя И. З. Суриков.

Чуть погодя Захару Адриановичу удалось собрать сумму, необходимую для открытия нового дела. В 1859 году Суриковы сняли небольшое помещение под лавку в доме Ивановой8 (современный адрес: 1-я Тверская-Ямская улица, 34). Средств хватило только на то, чтобы запастись подержанным железным товаром; на вывеску их уже не нашлось.

Постепенно Суриковы вновь стали на ноги. Ивану Захаровичу сосватали невесту — Марию Николаевну Ермакову. (Соловьев-Несмелов повествует, что девушка происходила из «хорошей семьи», но рано потеряла родителей и жила на попечении тетки Авдотьи Федоровны Ермаковой, владевшей мясной лавкой в Охотном ряду). Брат Марии Николаевны, Михаил, впоследствии поселился у Суриковых, помогая по дому и в торговле. Правда, новый жилец постоянно ссорился с Захаром Адриановичем, а страдал из-за этих семейных скандалов молодой поэт. Венчание состоялось 15 мая (по старому стилю) 1860 года в церкви Святителя Василия Кесарийского на Тверской-Ямской улице (церковь не сохранилась). Молодые зажили одним домом с родителями Ивана Захаровича. Брак оказался удачным: Мария Николаевна стала мужу не только близким человеком, но и верной опорой в трудные времена.

В 1862 году Мария Николаевна Любенкова (дочь Николая Тимофеевича), отыскав лавку Суриковых, рассказала, что муж ее сестры знаком с поэтом Алексеем Николаевичем Плещеевым и готов организовать с ним встречу. Бывший участник Пет­рашевского кружка9, А. Н. Плещеев приехал в Москву три года назад, отбыв солдатчину и ссылку. Он состоял под негласным полицейским надзором, но сразу включился в литературную жизнь обеих столиц — сотрудничал с некрасовским «Современником», стал пайщиком газеты «Московский вестник». Вечера в доме Плещеева посещали известные писатели, преподаватели Московского университета.

Суриков отправился на встречу с огромным душевным волнением — он прекрасно помнил свою первую неудачу. Но худшие предчувствия не оправдались: Алексей Николаевич с одобрением отнесся к творчеству начинающего собрата по перу. «Так как Вам было угодно довериться моему вкусу и суждению, то я считаю обязательно отвечать с полной откровенностью, — писал Плещеев в июне 1862 года Сурикову, ознакомившись с тетрадкой его стихов. — У Вас есть дарование, часто заметна оригинальность — но стихи Ваши грешат в то же время отсутствием отделки и однообразием. Вам нужно поработать над формой». И так как летом Алексей Николаевич жил за городом, в Царицыне, он предложил Сурикову приехать к нему, чтобы обсудить все подробно10.

В лице А.Н. Плещеева Иван Захарович обрел друга и учителя. Советы старшего товарища помогли сформироваться молодому поэту, открыли ему дорогу в литературу. Дом Львовой на Арбате в приходе церкви Спаса на Песках, дом Вечеслова на Спиридоновке — эти адреса своего проживания в Москве Александр Николаевич позже называл Сурикову, приглашая юношу на беседы11.