Поиск

«Итак, я был принят в Сиротский дом…»

«Итак, я был принят в Сиротский дом…»

Здание на Новой Басманной улице, где с 1834 по 1876 год размещался Московский сиротский дом. Фототипия П. П. Павлова. 1913–1914 годы


Северный фасад церкви Иоанна Предтечи близ Никитских ворот. По чертежу Я. Волкова с натуры. 1786 год

Воспоминания.

От редакции

В. О. Шервуд (1832–1897) — архитектор, художник, скульптор. В Москве по его проектам построены здание Исторического музея на Красной площади и мемориальная часовня «Гренадерам — героям Плевны». Он также создал живописные и скульптурные портреты многих современников, ряд памятников выдающимся людям России. Между тем биография Владимира Осиповича изучена далеко не столь полно, как его творческое наследие. В этом отношении значительным подспорьем могут стать мемуары, написанные В.О. Шервудом уже на склоне лет и ныне хранящиеся в Российской государственной библиотеке (ОР. Ф. 526). Подавляющая их часть по сей день остается нерасшифрованной и, соответственно, неизданной. На сегодня опубликован лишь один отрывок (Московский журнал. 1996. № 1–6), посвященный раннему детству Володи Шервуда, прошедшему в селе Истлеево Тамбовской губернии. Вниманию читателей предлагается продолжение, охватывающее период с 1838 по 1848 год (приезд в Москву, учеба в Сиротском доме). Надеемся, что работа по подготовке этих интереснейших мемуаров к печати будет вестись исследователями и дальше.

Публикуемый фрагмент озаглавлен редакцией. Сохранены стилис­тика оригинала и авторская (иногда продиктованная явно не логикой повествования, а, видимо, «технологическими» причинами) разбивка текста на главки1.

Узнав о несчастии, постигшем наше семейство2, решили перевезти мать3 в Москву. Для этого была командирована полная энергии и сил тетушка Дарья Николаевна4. Ездили тогда на долгих. Надо сказать, что для такого путешествия все было приспособлено как нельзя лучше. Необыкновенной прочности раскидная коляска запрягалась шестерней лошадей и нагружена была всевозможными необходимыми предметами. Это было весною5. Интерес был громадный: новые лица, новые места, мы миновали бесчисленное множество городов, все это было в высшей степени занимательно. Мы не чувствовали ни малейшей усталости, несмотря на то, что медленно подвигались к Москве. Больше всего меня поразила какая-то большая река, которую мы переезжали на пароме. Помню, как сейчас, какие-то темно-сизые волны, бурные облака и невольное чувство страха, когда нас втащили на небольшой паром. Помню, как мужички тянули за веревки, ветер рвал с них шапки и отнес паром в сторону.Не могу точно вспомнить всех обстоятельств нашего путешествия, но въезд в Москву запечатлелся в душе моей несказанным восторгом. Огромные дома, движение на улицах, роскошные экипажи — все это довело меня до какого-то нервного состояния. На Тверском бульваре, рядом с садом Осташевского6, смежно со двором церкви Иоанна Предтечи7 была квартира редакции «Вестника парижских мод». Решительно не помню первой встречи с тетушкой Марьей Николаевной8 и бабушкой Екатериной Ивановной9. Вероятно, утомление было так велико, что меня сочли за лучшее уложить спать. Здесь искусство явилось для меня в весьма одностороннем виде множества выписанных из-за границы картинок и журналов, и вряд ли они могли содействовать эстетическому развитию.

Другое дело Осташевский сад. Не знаю, что это был за благодетель Осташевский, но он создал такой волшебно-фантастический уголок, где воображению детей, их любопытству представлялся нескончаемый матерьял. Редкие птицы, блестевшие яркими колерами южного солнца, дикобразы и разные небольшие зверьки, которые юркали в своих пещерах и норах. Поэтическая таинственность тоже имела место в этом саду. Я помню среди больших деревьев пещеру; тогда она была уже загорожена решеткой. Перед жертвенником сидел как живой старец с длинной, седой бородой и в белой греческой одежде. Механизм жертвенника был устроен так, что когда кто входил в пещеру, то старец подымался и простирал над ним свои костлявые руки. Одна дама, войдя в пещеру, при виде движущегося привидения так сильно испугалась, что едва ли не поплатилась жизнью. Вследствие чего и явилась решетка. Но Осташевский не забывал и русскую народную поэзию. У него была в саду изба, в которой на стенах висели картинки, не лишенные нравоучительного юмора.

Тут была баба, которая потребовала продажи коня, чтобы купить себе наряды. Муж так и сделал. Но когда настало время пахать, он запряг ее во всех ее нарядах, и франтиха сама должна была тащить соху. Поразительно было изображение зевающего мужика на печке. Обыкновенно публика приходила и стояла долго перед этим изображением с полной уверенностью, что влияние такого художественного изображения неотразимо. Действительно, я помню, что после нескольких минут все начинали усердно зевать. Кажется, этот сад мог быть довольно поэтическим эльдорадо для шестилетнего ребенка.

Я мало помню из этого периода, только один эпизод остался у меня в памяти своим специфическим русским остроумием. Крестьянский мальчик, почти мой ровесник, как-то раз подошел ко мне и стал упрекать меня: «Что ты делаешь? Ты Зубаревым ребятам хлеб бросаешь!» Я был очень обижен. Я никогда ничего подобного не делал. «А вот ты и дурак, — наставительно произнес мальчик, — а когда ты ешь, что ты делаешь — ты Зубаревым ребятам хлеб бросаешь!»10 Тогда мне казалось это верхом остроумия и заставляло меня более осторожно отвечать шустрому мальчику, чтобы опять не попасться впросак. Рядом с нами была церковь Иоанна Предтечи. Мы часто посещали ее, и в этом отношении религиозное настроение семьи нисколько не изменилось с переездом из деревни.

Не помню, когда и что, но пришло время и учиться. Должно быть, это было довольно постепенно и осмысленно, так что я не помню ни малейшего затруднения при изучении чтения и письма. Но учение на память производило на меня какое-то инстинктивное озлобление. Тетушка Марья Николаевна, занимавшаяся со мной, не знала компромиссов. Чувство долга у нее было развито до беспредельности, и она разумно требовала его даже от малых детей.

Надо было выучить «Отче наш». Мне не хотелось преодолеть себя ни на одну секунду. Надо было высечь; но и это не подействовало. И когда меня наказывали, то я кусал в кровь себе руки, чтобы не плакать. Но я наскочил на слишком сильный характер. «Я тебя выучу», — спокойно сказала она.

Меня втащили в комнату, дали книгу и заявили категорически, что не выпустят до тех пор, пока я не выучу заданного урока. Я бился оземь, кричал, разрушал все окружавшее, но ничем не мог обратить на себя внимания. Надо было подумать о своей свободе. Я понял, что имею дело с несокрушимой силой: надо было покориться, исполнить долг и получить свободу. Это было делом одного момента, когда я сосредоточился на предмете вследствие внутреннего убеждения, и, к моему удивлению, с необыкновенной быстротой выучил заданный урок. Тогда, постучавшись покойно, я услыхал только один вопрос: «Урок знаешь?» — «Знаю!» — «Отвечай!» — Я ответил блестяще. «Ну, вот и хорошо! Ступай гуляй! Но знай, что хорошие люди более или менее должны действовать не по своим желаниям, а исполнять обязанность».

Неумолимое требование Марьи Николаевны имело серьезное педагогическое значение в моем детстве. Вспоминая впоследствии, когда я жил в Англии11, подобный педагогический прием там просто носил национальный характер и создавал великих людей. После сражения в Ватерлоо Веллингтон12 сидел на скамье в Итонской школе13: «Ватерлооская битва была выиграна еще здесь, потому что в нас воспитали чувство долга».

Но рядом с этими неумолимыми требованиями я слышал чудный голос матери, которая вдохновляла меня высшими нравственными принципами. Тут не было слов о долге, но зато было такое увлечение любовью, что не только исполнение обязанностей, но и самопожертвование ради любви к Богу и отечеству казалось восторженному чувству радостным подвигом. Это уже не по-аглицки, а по-русски. Брат мой Николай Иосифович14, сестра Софья15, я и сестра Катя16 — все были на попечении высокой труженицы и христианки, тетушки нашей Марьи Николаевны Кошелевской. А.П. Голицынский17 очень ласкал нас и первый позаботился заняться с Николаем Осиповичем. Он так приготовил его, да и такие у него были громадные способности, что когда его приняли в Сиротский дом, школу, основанную Львовым18, то совершилось нечто небывалое в педагогическом мире. Он в год прошел пять классов школы, которая равнялась почти тогдашнему гимназическому курсу. Львов послал его в Петербург в Лесной межевой корпус19. На его место надо было определять меня. Мы жили тогда в доме Голицынского в Доброй слободке20, на том самом ручье, который так много делал хлопот московским инженерам. Вероятно, это было русло речки. Вода не прекращала течь и по нашему саду, и по улице, но в сильные ливни улица заполнялась по крайней мере на аршин водою. Я помню один Ильин день. Погода была ясная. Голубое небо, особенно к горизонту, покрывалось какой-то мглой. Было жарко, и в воздухе не чувствовалось ни малейшего движения. Какая-то лень и тяжесть одолевала всех. Вдруг на горизонте показалось облачко, которое моментально разрослось в страшную грозовую бурю, и быстро неслась на город. Страшная белая бахрома висела вверху, и за ней темно-бурого цвета разрезанная молниями надвигалась туча. Ударил страшный гром, все затряслось, и словно тысячи пушечных и ружейных выстрелов посыпались на дома. Вмиг все стекла на западной стороне во всей Москве были разбиты. Ужас был так велик, что напоминал мне картину Брюллова «Последний день Помпеи». Казалось все это каким-то светопреставлением. Я помню, как мать схватила нас в свои объятия и поднимала к небу свои кроткие глаза, моля о пощаде. Но это продолжалось слишком недолго. Вдруг опять засияло солнце, настала тишина, и мы все выбежали на улицу. Тут-то был интересный спектакль.

Рядом с нами жил француз Куртнер (правильно — Куртенер. — Публ.), издатель французской азбуки21. Как педагогу ему, вероятно, отдавали много молодых людей для изучения французского языка. И вот эти-то здоровые большие парни, воспитанники Куртнера, желая помочь проходящим и проезжающим по нашей Доброй слободке, сломали ворота и образовали какие-то плавучие паромы для перевоза публики. Смех, веселость, все это как-то особенно резко проявляется после трагических моментов.