Поиск

«Аленький цветочек»

«Аленький цветочек»

Сцена из спектакля. Уфа. 2017 год


Марфа (старшая дочь купца) — Алина Каичева (слева), Пелагея (средняя дочь) — Олеся Дмитракова

О сказке Сергея Тимофеевича Аксакова (1791–1859) и ее воплощениях на балетной сцене.

В 1858 году в Москве впервые увидел свет автобиографический роман С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука»1. В качестве приложения к роману была опубликована сказка «Аленький цветочек» с подзаголовком: «Сказка ключницы Палагеи»2. «Аленький цветочек» сразу же полюбился читателям самых разных возрастов — произведение неоднократно переиздавалось, подзаголовок же при этом издатели опускали.

Сюжет о превращенном злой силой в чудовище принце и красавице, любовь которой возвращает несчастному человеческий облик, издавна существовал у многих народов мира; известные параллели находим и в русском фольклоре («Заклятый царевич», «Перышко Финиста — ясна сокола»3). Ученые до сих пор гадают об источниках повест­вования Пелагеи. Так, Ю.К. Бегунов пишет, что «Аленький цветочек» является адаптацией сказки французской писательницы Жанны-Мари Лепренс де Бомон «Красавица и Зверь»4; Пелагея лишь «расцветила основной сюжет чисто русскими сказочными мотивами, народными оборотами речи, шутками, прибаутками, пословицами и поговорками»5. С этим вряд ли можно согласиться. По сведениям, сообщаемым С.Т. Аксаковым, в начале 1770-х годов отец Пелагеи, крепостной помещиков Алакаевых, убежал от своих жестоких хозяев вместе с дочерью из Самарской губернии в Астрахань. Там от других беглых крестьян Пелагея слышала множество былей и небылиц, проявив затем «необыкновенное дарование сказывать сказки»6. Сергей Тимофеевич упоминает и о волшебных восточных сказках, усвоенных Пелагеей от купцов, прибывавших в Астрахань из Персии и Турции7. К Аксаковым она попала в 1797 году. Предположения о том, что ключница могла каким-либо образом заимствовать и «адаптировать» сюжет сказки де Бомон, С.Т. Аксаков не делает.

Первый перевод на русский язык «Красавицы и Зверя» был опубликован в составе издания «Детское училище, или Нравоучительные разговоры между разумною учительницею и знатными разных лет ученицами» (СПб., 1761–1767). До 1797 года, когда шестилетний Сережа впервые услышал «Аленький цветочек» из уст Пелагеи, о сказке де Бомон не знали во многих просвещенных дворянских семьях. Не знал и Аксаков, хотя пользовался богатой библиотекой уфимского книголюба П.И. Чичагова8; французскую сказку он прочитал гораздо позже, поступив в гимназию при Казанском университете.

Если Ю.К. Бегунов предполагает заимствование Пелагеей сюжета «Аленького цветочка» у де Бомон, то М.А. Гистер утверждает, что сюжетную канву «Красавицы и Зверя» использовал сам С.Т. Аксаков: в старости он якобы практически полностью забыл вариант Пелагеи и ориентировался на сказку де Бомон и поставленную по ее мотивам оперу «Земира и Азор»9, лишь имитируя «стиль русского повествования», причем «слишком нарочито»10. Если руководствоваться указанными соображениями, остается саму ключницу Пелагею счесть персонажем вымышленным. Наконец, В.В. Орессов итожит: «Стоит, наверно, поведать юному любознательному читателю, что сюжет замечательной сказки был заимствован Аксаковым из французской сказки “Красавица и Зверь”, переведенной на русский язык в ХVIII веке»11.

Приведенные трактовки игнорируют или искажают факты, содержащиеся в романе «Детские годы Багрова-внука», «Воспоминаниях» и переписке С.Т. Аксакова. Например, в письме к сыну Ивану он делится творческими планами: «Я теперь занят эпизодом в мою книгу: я пишу сказку, которую я в детстве знал наизусть и рассказывал на потеху всем со всеми прибаутками сказочницы Пелагеи»12. Сергей Тимофеевич сообщает также о том, как, прочитав «Красавицу и Зверя», а потом и услышав оперу «Земира и Азор», был поражен их сюжетным сходством с «Аленьким цветочком».

Однако суть вопроса заключается не в схожести сюжета, а в глубинном различии содержания, мотивов поведения героев двух сказок. В сказке де Бомон Красавица, очутившись во дворце Чудовища и осматривая находящиеся там сокровища, рассуждает: «Отец, не лучше ли вынуть все вещи из сундуков и наполнить их деньгами? На них ты можешь купить все, что захочешь: земли, дома, прекрасные наряды и драгоценности»13. Забрав сундуки, купец уезжает, оставив дочь на произвол судьбы. Этот поступок снижает образ отца Красавицы, а ее саму превращает в объект коммерческой сделки. В русской же сказке благородный купец сам готов заплатить «зверю лесному» за аленький цветочек, но получает ответ: «Не надо мне твоей золотой казны: мне своей девать некуда. <…> Стало скучно мне жить одному, и хочу я залучить себе товарища»14.

У де Бомон Красавица, готовясь отправиться к Чудовищу, надеется: «Кто знает, быть может, меня ждет там не­обыкновенное счастье»15. В «Аленьком цветочке» девушка успокаивает отца: «Не плачь, не тоскуй, государь мой батюшка родимый: житье мое будет богатое, привольное; зверя лесного, чуда морского, я не испугаюся, буду служить ему верою и правдою, исполнять его волю господскую, а может, он надо мной и сжалится. Не оплакивай ты меня живую, словно мертвую: может, Бог даст, я и вернусь к тебе»16.

Обратим внимание и на образ чудища, представленный в произведениях де Бомон и ее предшественников — француженки Габриэлы-Сюзанны де Вильнев17 и итальянца Страпаролы18. Здесь заколдованные принцы не щадят целомудренных чувств оказавшихся в их власти прекрасных дев — сразу появляются перед ними в своем звероподобном обличии и требуют благосклонности. У де Бомон Зверь каждый вечер спрашивает Красавицу: «Хотите вы стать моей женой»? У де Вильнев Чудовище заглядывает к Красавице в спальню с вопросом: «Хотите вы спать со мной?» В сказке Страпаролы «мессер поросенок» в первую же ночь, «весь измаранный и зловонный, пришел в постель» к Мельдине19.

В «Аленьком цветочке» «зверь лесной» ведет себя с купеческой дочкой нежно и чутко. Он медлит показаться на глаза девушке, опасаясь ее напугать, и общается с ней посредством начертанных на стене «словес огненных». Только много дней спустя невидимый хозяин великолепных чертогов, уступив мольбам красавицы, заговорил. «И скоро слова его ласковые и приветливые, речи умные и разумные стала слушать она и заслушалась, и стало у ней на сердце радошно»20. Много времени прошло, прежде чем заколдованный «принц-королевич» решился показать гостье «свое лицо противное, свое тело безобразное»21.

Красавица в сказке де Бомон не испытывает к Чудовищу ни любви, ни симпатии. Ее поведение по отношению к нему определяется не внутренним свободным выбором, а внешними предписаниями долга, которые ей внушают Фея (мать заколдованного принца), являющийся во сне прекрасный юноша и отец: «Милая, люби Чудовище так, как оно тебя любит, не верь обманчивой внешности. <…> Чудовище ужасно только с виду. Сердце у него доброе, а прекрасен тот, чьи действия прекрасны, ты должна стать его женой»22.

У героини «Аленького цветочка» постепенно рождается чувство искренней симпатии к «зверю лесному». Прося его явить свой облик, купеческая дочь уверяет, что не испугается: «Если ты стар человек — будь мне дедушка, если середович — будь мне дядюшка, если же молод ты — будь мне названный брат, и поколь я жива — будь мне сердечный друг»23.

Да, сюжетная схожесть французской и русской сказок очевидна — и тем разительнее предстают различия в содержании. Ключница Пелагея вложила в свой вариант народные представления о жизненных ценностях — самоотверженной родительской и дочерней любви, доброте и милосердии, заботе и сострадании, сердечной дружбе и духовном общении. Не случайно филолог и фольклорист М.А. Астахова относит Пелагею к тем мастерам сказительства, которые являлись не только замечательными исполнителями, но и самобытными творцами24