restbet restbet tv restbet giriş restbet restbet güncel restbet giriş restbet restbet giriş restizle betpas betpas giriş pasizle betpas betpas giriş pasizle iskambil oyunları rulet nasıl oynanır blackjack nasıl oynanır cialis fiyatı cialis viagra fiyatları viagra krem

Поиск

Владимир и Диего

Владимир и Диего

У Штеренбергов на Рождественке. Cлева направо: В.Е. Татлин, Н.Д. Штеренберг, Диего Ривера. Москва. 1928 год


Фрагмент фрески «Человек на распутье», созданной Д. Риверой на стене Радио-сити-мюзик-холла Рокфеллеровского центра по заказу Нельсона Рокфеллера в 1932–1933 годах. Фреска была уничтожена в 1934 году по распоряжению руководства центра из-за отказа Д. Риверы убрать
В.И. Ленина, соединяющего руки рабочих

О дружбе русского поэта Владимира Владимировича Маяковского (1893–1930) и мексиканского художника Диего Риверы (1886–1957).

«Маяковский для Мексики был метеором по краткости своего пребывания и ослепительности своего гения. Но свет этого метеора не угас в нашей стране — он озаряет всех нас и сегодня. Маяковский недолго жил среди нас, но тем не менее мы чувствуем, что он принадлежит и нам, потому что его гений породил расцвет многих мексиканских талантов», — так восторженно отозвался о В.В. Маяковском Диего Ривера.

В 1924 году Мексика первой из государств американского континента установила дипломатические отношения с СССР. В.В. Маяковский оказался в числе первых деятелей отечественной культуры, посетивших Мексику. Готовясь к поездке, поэт познакомился с историей и культурой этой страны. Он знал, что Диего Ривера является одним из основателей компартии Мексики и «величайшим мексиканским художником», а также слышал, что «своего Хулио Хуренито Эренбург пытался писать с Диего».

8 июля 1925 года Маяковский прибыл в портовый город Веракрус. «Мексика. Вера-Круц. Жиденький бережок с маленькими низкими домишками. Сотни маленьких людей в тричетвертиаршинных шляпах кричали, вытягивали до второй палубы руки с носильщическими номерами, дрались друг с другом из-за чемоданов и уходили, подламываясь под огромной клажей. Возвращались, вытирали лицо и орали и клянчили снова.

— Где же индейцы? — спросил я соседа.

— Это индейцы, — сказал сосед.

Я лет до двенадцати бредил индейцами по Куперу и Майн-Риду. И вот стою, оторопев, как будто перед моими глазами павлинов переделывают в куриц».

Эти впечатления отразились в стихотворении «Мексика»:

Сколько миль воды

винтом нарыто, —

и встает

живым

страна Фенимора

Купера

и Майн Рида.

Рев сирен,

кончается вода.

Мы прикручены

к земле

о локоть локоть.

И берет

набитый «Лефом»

чемодан

Монтигомо

Ястребиный Коготь.

От Веракруса до Мехико Маяковский добирается поездом. Его поражают открывающиеся экзотические ландшафты: «Такой земли я не видал и не думал, что такие земли бывают. На фоне красного восхода, сами окропленные красным, стояли кактусы. Одни кактусы. Огромными ушами в бородавках вслушивался нопаль, любимый деликатес ослов. Длинными кухонными ножами, начинающимися из одного места, вырастал могей. Его перегоняют в полупиво-полуводку — “пульке”, спаивая голодных индейцев. А за нопалем и могеем, в пять человеческих ростов, еще какой-то сросшийся трубами, как орган консерватории, только темно-зеленый, в иголках и шишках. По такой дороге я въехал в Мехико-сити». Владимир Владимирович делает в записной книжке несколько беглых набросков увиденного.

Диего Ривера встретил Маяковского на вокзале. Первым делом они отправились в музей. «Смотрели древние, круглые, на камне, ацтекские календари из мексиканских пирамид, двумордых идолов ветра, у которых одно лицо догоняет другое». Особое впечатление на Маяковского произвела роспись здания Министерства народного просвещения, выполненная Диего Риверой, где тот «показал прошлую, настоящую и будущую историю Мексики» (по выражению гостя, «первая коммунистическая рос­пись в мире»). Маяковскому была близка идея Риверы — он и сам мечтал о подобных масштабах творчества. Сразу вспоминается его раннее стихотворение «Приказ по армии искусств»:

Довольно грошовых истин.

Из сердца старое вытри.

Улицы — наши кисти.

Площади — наши палитры.

Еще в 1923 году, находясь в парижской мастерской П. Пикассо, Маяковский спросил, не хотелось бы тому перенести свою живопись на здание парламента. И вот здесь, в далекой Мексике, поэт увидел воплощение высказанной тогда мысли. Диего Ривера и Владимир Маяковский оказались единомышленниками, их взгляды на искусство совпадали, хотя жили они на разных континентах. Ривера и вовсе утверждал, что его живопись тождественна поэзии Маяковского.

Почти три недели провел Маяковский в Мексике. 15 июля он писал Лиле Брик: «Во-первых, конечно, все это отличается от других заграниц главным образом всякой пальмой и кактусом, но это произрастает в надлежащем виде только на юге за Вера-Круц. Город же Мехико тяжел, неприятен, грязен и безмерно скучен. Я попал не в сезон (сезон — зима), здесь полдня регулярно дождь, ночью холода и очень паршивый климат, т. к. это 2400 метров над уровнем моря, — поэтому ужасно трудно <…> дышать и сердцебиения. Что уже совсем плохо». Ривера сопровож­дал Маяковского повсюду. Он оказался добродушным гостеприимным человеком, немного знал русский язык — его первой женой была русская художница Ангелина Петровна Белова, а русскими друзьями парижского периода (1911–1914) — Илья Эренбург, Максимилиан Волошин, художница Мария Стебельская.

Сразу же по приезде В.В. Маяковского в Мексику корреспондент газеты «Эксельсиор» взял у него интервью, опубликованное 10 июля: «Маяковский предполагает написать книгу о Мексике. Он сказал, что уже приступил к работе. Он предупредил нас, что она будет лишена каких-либо политических тенденций, в ней будет говориться исключительно о традициях мексиканцев, и что он постарается выразить в своих стихах национальный дух нашего народа». Касательно «политических тенденций» поэт отчасти слукавил. В его записной книжке мы находим автограф стихотворения «Мексика», где речь идет в числе прочего и о революционной борьбе. Однако имена мексиканских коммунистов, с которыми Маяковский встречался, а также слова «багровое знамя» зачеркнуты в целях конспирации, дабы избежать осложнений при таможенном досмотре. Позже вычеркнутое было восстановлено, а стихотворение опубликовано журналом «Огонек» в сопровождении подробного и политически далеко не нейтрального комментария автора.

Поэт и художник виделись ежедневно — то у Диего, жившего в старом квартале, сохранившем колониальный облик, то в советском посольстве, где остановился Маяковский. Дом Риверы отличался гостеприимством. Сюда постоянно приходили художники и актеры, засиживались до утра, спорили об искусстве, о политике. Маяковский и Ривера посещали окрестные селения, наблюдая жизнь крестьян, были в Куэрнаваке — старинном городе, столице штата Морелос. Изучая историю Мексики, легенды, связанные с ее героическим прошлым, Владимир Владимирович «вплетал» их в книгу очерков «Мое открытие Америки». Например, повествуя о происхождении национального мексиканского флага, он излагает старинное предание, как отряд повстанцев, поедая арбуз, решил этот вопрос: «Необходимость быстрой переброски не дала долго задумываться. ”Сделаем знамя — арбуз”, — решил выступающий отряд. И пошло: зеленое, белое, красное — корка, прослойка, сердцевина». Впоследствии родились строки:

Сметай

с горбов

толстопузых обузу,

ацтек,

креол

и метис.

Скорее

над мексиканским арбузом,

багровое знамя,

взметись.

Бережно хранил В.В. Маяковский подарок Диего Риверы — сарапе (мексиканское пончо), на котором был изображен койот с зелено-бело-красным флагом Мексики. Из каждой заграничной поездки он возвращался с большим количеством буклетов, монографий, репродукций, собирал друзей и рассказывал им обо всем увиденном и услышанном. И, конечно, не забывал о подарках для близких. В Государственном музее В.В. Маяковского хранятся кастаньеты — мексиканский сувенир для сестры Ольги, игравшей в любительских спектаклях. Есть в музее и привезенный поэтом из Мексики альбом с фотографиями, использованными в качестве иллюстраций к «Моему открытию Америки». Пользовался Владимир Владимирович также семейным альбомом Пестковских. Станислав Станиславович Пестковский был первым послом СССР в Мексике. Его вдова, М.Н. Пестковская, рассказывала, что Маяковский во время пребывания в Мексике часто гостил у них. Его очень заинтересовал альбом, содержавший около 200 снимков — природа, архитектура, исторические памятники Мексики. Сегодня эти снимки, переданные М.Н. Пестковской, также находятся в музее.

В Мексике Маяковский стремится побывать везде. Он посещает театр кукол, местное ревю (по его оценке, подражание французскому), смотрит мексиканские кинофильмы, присутствует на корриде: «Огромное стальное строение арены — единственное здание по всем правилам, по всей американской широте. Человек тысяч на сорок. <…> Я не мог и не хотел видеть, как вынесли шпагу главному убийце и он втыкал ее в бычье сердце. Только по бешеному грохоту толпы я понял, что дело сделано… Единственное, о чем я жалел, это о том, что нельзя установить на бычьих рогах пулеметов и нельзя его выдрессировать стрелять. Почему нужно жалеть такое человечество? Единственное, что примиряет меня с боем быков, это то, что и король Альфонс испанский против него. Бой быков — национальная мексиканская гордость». Сохранилась фотография, запечатлевшая поэта на корриде.

В.В. Маяковский с удовольствием выступал перед мексиканскими рабочими. Познакомился с коммунистом Гальвано, организовавшим в Веракрусе первую сельскохозяйственную коммуну и как представитель Мексики в Крес­тьянском интернационале (Крест­интерне) побывавшим в Москве на международной крестьянской конференции; с Герреро — художником-коммунистом, индейцем, «владеющим и карандашом, и лассо»; с Карио — секретарем ЦК компартии Мексики; с другим мексиканским коммунистическим лидером — Морено. Последний, вспоминал поэт, «вписал в мою книжку, прослушав “Левый марш”: <…> “Передайте русским рабочим и крестьянам, что пока мы еще только слушаем ваш марш, но будет день, когда за вашим маузером загремит и наш 33 (калибр кольта)”. Кольт загремел, но, к сожалению, не мореновский, а в Морено. Уже находясь в Нью-Йорке, я прочел в газете, что товарищ Морено убит правительственными убийцами». (Кстати, среди первых мексиканцев, посетивших музей В.В. Маяковского в Москве, была дочь Франциско Морено, оставившая в книге отзывов запись: «Революционеры, посещая музей Маяковского, будут укреплять свою веру в великое созидательное творчество революции. Мы в нашей борьбе всегда будем помнить о музее Маяковского».) Встречался Владимир Владимирович и с министром просвещения Мексики Хосе Касауранком — известным издателем и журналистом. Следы их беседы находим в записной книжке поэта № 32, где сохранился автограф Касауранка на испанском языке: «Русское литературное движение, с каждым днем все более вдохновляемое горестями народной жизни, в суровом изображении этих несчастий и в своем страстном желании социальных преобразований заслуживает всяческого внимания и изучения. Только смело вступая в контакт с душою масс, чтобы найти свое спасение, мыслители и художники выполняют свою высокую миссию вождей духа».

Подобных встреч у Маяковского было много, отчего, по-видимому, ему и пришлось заказать в Мехико визитные карточки, коробка с которыми хранится в музее (на плотной белой бумаге надпись: Vladimir Majakovsky).

Диего Ривера восхищался Маяковским, его «трибунным» голосом и темпераментом. «В доме наших советских друзей, людей весьма уважаемых, собралась группа мексиканцев, среди которых были политические деятели, депутаты и сенаторы, писатели, бывшие бойцы, художники, инженеры, врачи, экономисты и несколько дам. Каждый из них был готов убить того, кто осмелился бы усомниться в его революционности. <…> Начались тосты, речи, завязались споры — и вдруг возникла драка, в которой невозможно было понять, кто с кем и из-за чего дерется. Советские товарищи, возмущенные таким странным способом заканчивать банкеты, призывали к спокойствию и предлагали дерущимся выйти на улицу и продолжить сражение там. Сначала оружием, кроме кулаков, служили бутылки, стаканы, стулья, но потом внезапно засверкала сталь револьверов. До сих пор Владимир только улыбался и жестами призывал к спокойствию. Но, увидев револьверы в руках мексиканцев, которые в таких случаях пользуются ими для удара дулом, а под конец стреляют, и как бы предвидя это, голосом, перекрывшим шум, Маяковский крикнул по-русски: “Слушайте!” Все прекратили драку и уставились на него, а он стал читать “Левый марш”, и голос его звучал все громче и звонче. Мексиканцы успокоились и, когда поэт закончил чтение, устроили ему бурную овацию: бросились к нему, чтобы обнять его, и стали обнимать друг друга. Так чудодейственный голос Маяковского и его поэзия восстановили мир. Достигнув этого, поэт вышел на улицу, и все последовали за ним».

В музее имеется еще одна «мексиканская» реликвия Маяковского — трость, вырезанная из цельного куска дерева и напоминающая по форме жезл. Рукоятка выполнена в виде головы змеи, как бы эту трость заглатывающей. Изделие покрыто барельефными изображениями, в том числе орла, терзающего змею (главный символ герба Мексики). Подобные трости изготавливались не на продажу, а для вручения губернаторам, национальным героям, выдающимся гостям (такую же в 1931 году преподнесли С. Эйзенштейну, снимавшему фильм «Да здравствует Мексика!»). «В воображении мексиканцев Владимир Маяковский возникал как красный гений-гигант, который вдохновлял бойцов, читая стихи голосом потрясающей силы, <…> и который, поднимая мужество людей, вел их к победе над врагом», — вспоминал Ривера. Вероятно, за это Владимир Владимирович, ставший в Мексике всеобщим любимцем, и удостоился столь почетного подарка.

* * *

В 1927 году в СССР впервые приехал Диего Ривера, приглашенный советским правительством на празднование 10-й годовщины Октябрьской революции. Находясь во время военного парада и демонстрации на трибуне мавзолея, он делал зарисовки. «Я никогда не смогу забыть этот величественный марш организованных трудящихся. Через узкие улицы на просторную площадь медленно выливался людской поток — сплошная упругая движущаяся масса. Нескончаемое шествие подчинялось единому ритму, волнообразно извиваясь, наподобие гигантской змеи, и в этом зрелище было нечто внушавшее благоговейный трепет. Три часа простоял я на ледяном ветру, неутомимо вглядываясь в праздничную процессию и покрывая набросками страницы альбома». Эти наброски впоследствии послужили основным материалом при создании Риверой фрески для здания Радио-сити в Нью-Йорке.

Несколько месяцев провел Диего Ривера в Советском Союзе. Он посещал художественные выставки, смотрел спектакли В.Э. Мейерхольда, в качестве почетного гостя присутствовал на заседаниях Всемирного конгресса друзей СССР и на лекциях о современном латиноамериканском искусстве, выступал в печати и на различных собраниях по широко дискутировавшемуся тогда вопросу о дальнейших путях развития советского искусства, стал одним из членов-учредителей группы «Октябрь», куда вошли художники А. Дейнека, Д. Моор, Я. Клуцис, А. Дамский, архитекторы Л., В. и А. Веснины, режиссеры С. Эйзенштейн и Э. Шуб, другие мастера культуры. Это художественное сообщество «ставило себе целью содействовать дальнейшему развитию в СССР и во всем мире подлинно революционных, т. е. пролетарских течений в области пространственных искусств. Оно объединяло передовых художников-производственников в области архитектуры, индустриальных искусств, кинематографии, фотографии, живописи, графики и скульптуры, готовых подчинять свою творческую деятельность конкретным потребностям пролетариата в области идеологической пропаганды, производства и оформления коллективного быта с целью поднятия культурно-идеологического уровня трудящихся масс на уровень авангарда сознательного индустриального пролетариата».

Ривера мечтал расписать стены в Центральном доме Красной армии, даже успел заключить контракт на создание фрески, однако в силу разных причин осуществить задуманное не смог. В нашей стране он приобрел множество знакомств и тесных дружеских связей: В.Е. Татлин, Д.П. Штеренберг (с этим художником судьба сводила его еще в Париже), С.Т. Коненков, С.В. Герасимов, П.Д. Корин, С.М. Эйзенштейн… С последним он позже, в 1931 году, общался в Мексике, и Эйзенштейн отмечал, что «ростки» его увлечения этой страной «были вскормлены рассказами Диего Риверы». Но особенно дорожил Ривера встречами с В.В. Маяковским. «В те дни в один очень холодный вечер Маяковский пригласил нас к себе в дом. <…> Там было жарко, как в печи, и там действительно пылал энтузиазм тех, на чью долю выпала радость и честь воспользоваться гостеприимством гения. Нас было много в его доме. К Маяковскому пришли и люди знаменитые, и люди, которые стали знаменитыми впоследствии. Среди первых был Теодор Драйзер, автор “Американской трагедии”». Описываемая встреча состоялась на квартире поэта в Гендриковом переулке в середине ноября 1927 года. А в апреле 1928-го Ривера посетил «комнатенку-лодочку» Маяковского в Лубянском проезде, где до позднего вечера длилась увлеченная беседа друзей о литературе и искусстве.

* * *

В 1955 году Диего Ривера вновь приехал в СССР — на лечение. «В день празднования 28-й годовщины Октябрьской революции мне удалось отпроситься из больницы, и, стоя на балконе гостиницы “Националь”, я набросал демонстрацию трудящихся, могучим потоком вливавшуюся на Красную площадь, а потом превратил набросок в картину». Однажды он пришел в бывший Гендриков переулок, в Библиотеку-музей В.В. Маяковского. В книге отзывов написал: «С волнением вспоминаю величайшего поэта революции — Маяковского, другом которого я имею честь называться, возвратившись в его дом через 25 лет». В память об этом посещении художник подарил сотрудникам музея портрет Владимира Владимировича с надписью: «Таким я помню Маяковского в Мексике».

 
superbahis safirbet polobet maltcasino interbahis grandbetting dinamobet celtabet casinomaxi casinometropol galabet jojobet perabet aresbet asyabahis betnano bets10 casinomaxi casinometropol galabet jojobet marsbahis mobilbahis mroyun perabet imajbet betmarino