Поиск

«…И выбрал Петровскую академию»

«…И выбрал Петровскую академию»

Петровская земледельческая и лесная академия зимой. 1871–1895 годы


Зоологический кабинет. Фотография М. Шерера. 1897 год

Воспоминания.

Недавно в Российском государственном архиве литературы и искусств мною была обнаружена рукопись без названия, представляющая собой воспоминания А.Я. Садовского (1850–1926)  выдающегося краеведа, председателя Нижегородской губернской ученой архивной комиссии (НГУАК) (1909–1918)1, первого председателя Нижегородской археолого-этнографической комиссии (1921–1926)2, организатора и первого руководителя архивной службы в Нижегородском крае в период становления советской власти3. Его по праву причисляют к «блестящей плеяде деятелей нижегородского краеведения»4. Современник — историк С.Ф. Платонов — говорил о нем как об одном из «самых серьезных, почтенных и симпатичных работников Поволжья»5. Предварю дальнейшее краткой биографической справкой.

Родился А.Я. Садовский в деревне Ключищи Сергачского уезда Нижегородской губернии. Учился в Петровской земледельческой и лесной академии (1870–1872), окончил Петербургский земледельческий (Лесной) институт (1875). До 1892 года служил лесоводом в Удельном ведомстве, членом НГУАК стал в 1891-м. Интерес к истории у него возник в юношестве. Первую самостоятельную археологическую раскопку он сделал в 1877 году6.

В период своего руководства НГУАК А.Я. Садовский немало повлиял на подъем в культурной жизни родного края  участвовал в подготовке празднеств по случаю «300-летия Нижегородского ополчения и дома Романовых, а также 100-летия Отечественной войны 1812 года», создании местного отделения Московского археологического института (1911)7, проведении выставки «Нижегородская старина» (1912), будучи лично ответственным за ее археологический отдел8. В 1916 году НГУАК признали лучшей среди губернских архивных комиссий. В числе прочего к ее достижениям следует отнести формирование нижегородской общедоступной библиотеки9 и исторического архива. После революции А.Я. Садовский продолжил работу по развитию нижегородского краеведения в новых условиях10.

В разные годы Александр Яковлевич избирался почетным мировым судьей Нижнего Новгорода, гласным Нижегородского губернского земского собрания и Нижегородской городской думы11, непродолжительное время исполнял должность предводителя нижегородского уездного дворянства, был почетным членом Витебской, Саратовской, Таврической, Тульской, Черниговской, Казанской и Псковской ГУАК, в 1919–1922 годах — профессором кафедры архивоведения нижегородского отделения Московского археологического института (1919–1922), которое и сам окончил (1918).

Бумаги А.Я. Садовского в настоящее время находятся в Центральном архиве Нижегородской области12 и в нижегородском Музее-квартире А.М. Горького. В РГАЛИ хранятся «Дневник» и «Воспоминания», составляющие рукопись, часть которой публикуется ниже. По всей видимости, в Москву их вывез сын Александра Яковлевича — известный поэт и прозаик Серебряного века Борис Садовской.

Предлагаемый вниманию читателей «Московского журнала» отрывок из «Воспоминаний» увидит свет впервые, за исключением двух небольших фрагментов13. Он посвящен пребыванию А.Я. Садовского в Москве, в стенах Петровской академии. Это — интереснейший и во многих отношениях весьма информативный очерк быта и нравов московского студенчества 1870-х годов. Текст воспроизводится с незначительными сокращениями. Заглавие дано публикатором. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам. Зачеркнутые в рукописи слова и фразы опущены.

Публикация и примечания Виктора Владимировича Митрофанова

Александр Яковлевич Садовский

 

Окончил курс я в 1870 году довольно благополучно14. <…> Перед окончанием курса институтское начальство требовало от нас сообщения о том, в какое высшее учебное заведение и на какой факультет кто намерен поступить. Так как я был два года в VII классе, то два раза давал эту подписку. Первый раз мы все были поставлены в тупик, кроме разве нескольких, большинство как-то не задавалось этим вопросом. И почти все по окончании курса поступили не в те заведения, а на другие факультеты. <…> Так, я показал, что желаю поступить на юридический факультет Казанского университета (тогда Нижний был причислен к Казанскому университету). <…> Уже окончивши курс, я достал где-то программы всех высших учебных заведений и, перечитавши их, восхитился, именно восхитился программами Петербургского лесного института и Петровской академии15. Оба заведения необыкновенно понравились читаемыми там предметами. Стал выбирать и выбрал Петровскую академию — главным образом, потому, что при приеме в нее не надо было держать вступительного экзамена, а потом Москва поближе к Нижнему, да и название «академия» более нравилось, чем институт, к слову «институт» мы, нижегородские институтцы, привыкли и оно было для нас обычным.

<…>

Домашние все одобрили выбор. Отцу понравилась лесная служба, и он надеялся, что по окончании курса я буду лесничим.

В августе, а может быть, 1 сентября мы с ним поехали в Москву <…> в 3-м классе, конечно, по железной дороге. Время было ярмарочное, вагоны были битком набиты. Вагоны тогда были другого устройства, они были разгорожены, и по всем стенам поставлены длинные, во всю длину стен, скамейки, посередине вагона тоже стояла скамейка двойная, так что спинами сидели друг к другу, при этом спинки были невысокие, так что пассажиры обеих этих скамеек касались друг друга. При таком устройстве и из-за массы пассажиров нечего было и думать о спанье лежа, кто мог, спал сидя. Клозетов не было вовсе, как не было и печей, за нуждою можно было ходить только на остановках.

В Москве остановились за Москвой-рекой в Кокоревском подворье16, кто-то уверил, что это дешевле и хорошая гостиница, заняли номер чуть ли не в пятом этаже за полтинник в сутки, и номер был очень хороший, тут же в ресторане и ели. На другой день поехали в Академию, я подавать прошение и нанять квартиру, а отец посмотреть на Академию. Наняли туда извозчика по-нижегородски дорого, извозчик был не в пролетке, а на так называемой гитаре, дрожках, похожих на гитару, которых было в Москве множество, а такие пролетки, какие были в Нижнем и какие у нас остаются и до сих пор, у московских извозчиков (не говорю о лихачах) не было, были много хуже. Ехали в Академию страшно долго и когда приехали, то сказали, что, судя по расстоянию, извозчик взял с нас дешево, мы не предполагали, что в городе могут быть такие расстояния (отец тоже был в Москве первый раз). Побыли мы в Академии день, я подал свое прошение и был принят, пообедали в студенческой столовой, наняли комнату в номерах Херсонского за 4 рубля в месяц. <…> На другой день отец уехал домой, и я остался один.

Академия, т.е. ее внешний вид, произвела на меня огромное впечатление своею грандиозностью (после Нижнего), своими выпуклыми стеклами, зданиями, цветником с невиданными еще растениями, парком, прудом и т. д. Лекции еще не начинались, и <…> у меня было свободным дней 10. Первое время был занят осмотром окрестностей, и время казалось незаметно, но через несколько дней обуяла невероятная скука и тос­ка. По своему характеру и застенчивости я не мог сам познакомиться или завести разговор с незнакомым человеком и потому всегда был один. Единственное развлечение было хождение в столовую. Столовая помещалась в верхнем этаже большого полукруглого каменного дома, а внизу была устроена для студентов, или для слушателей, как тогда назывались студенты, биллиардная со сквернейшим биллиардом, одним или двумя, не помню.

Столовая <…> имела свой особый утвержденный министром устав. Она существовала при субсидии от Академии, управлялась выборными от студентов старшинами и, надо сказать, управлялась очень хорошо. Провизия была всегда свежая, блюда готовились прекрасно, стоили дешево, особого выбора не было, горячее всегда одно, но жаркие были разные, обед из двух блюд стоил 20 копеек. Посередине зала стоял большой стол с огромным самоваром, чай обыкновенно наливали старшины или служащие, большой стакан с двумя пилеными кусками сахара стоил 2 копейки, тут же по дешевой цене продавались булки и печенья. Видно было, что заведовали люди опытные, и, действительно, это были настоящие хозяева, уже люди немолодые, помещики, приехавшие из деревень поучиться на практике земледелию, чтобы опять уехать домой.

Тогда Академия имела устав, ничего общего с другими учебными заведениями не имевший. Принимали туда всех без исключения, аттестатов об окончании курса не требовалось, были слушатели с университетскими дипломами, были с домашним образованием. Никаких курсов не было, была, как теперь называют, предметная система. Выбор предметов для слушания <…> предоставлялся <…> самим слушателям. Можно было записываться на все предметы, стоило, кажется, 50 рублей в год, можно было записываться и на один или несколько, тогда плата за каждый предмет была 2 рубля 50 копеек в полугодие, контроля за посещением лекций никакого, инспектора никакого не было. Каждый профессор по прочтении курса объявлял, когда он будет экзаменовать. <…> Было два отделения: сельскохозяйственное и лесное, только специальные предметы этих отделений были разные, общие для всех одинаковые. Экзамены у большинства были очень строгие, проваливалось много, <…> отметок было только две: удовлетворительно для кандидата и удовлетворительно для действительного студента. Когда слушатель сдаст все экзамены и получит по всем предметам свидетельства о выдержании их, то вместе с аттестатом среднего заведения представляет их в совет и получает диплом, для кандидатского диплома нужно было еще написать диссертацию. Конечно, при таких условиях оканчивало курс очень мало, особенно на сельскохозяйственном отделении: при мне, например, за все 6–7 лет <…> окончил по этому отделению только один Шишкин, тогда высчитывали, что он обошелся в несколько десятков тысяч. При этом забывали всегда учитывать ту пользу, которую приносила Академия тем, которые, прослушав 3–5 предметов и поработавши на опытном поле и ферме, правда очень скверно поставленных, уезжали к себе в глушь, а таких было огромное большинство. После, когда <…> изменили устав, стали принимать только со средним образованием и устроили курсовую систему, ученых агрономов и лесничих стали выпус­кать десятками, напекли, как блинов, но толку от этого большого не вышло, вышли малознающие поступившие в земские статистики бездельники, вроде нашего нижегородского Шмидта17, морочащего публику вот уже сколько лет.

Огромнейшее большинство слушателей были люди солидные, таких как я, 18–19-летних, было очень мало, были, как я сказал выше, и с университетским образованием, и с военным, было порядочно из кончивших сельскохозяйственные школы, эти были более всего на месте.

В 1869 году в Академии была известная нечаевская история18, после которой на нее было обращено особое внимание тайной полиции. Нечаевская история в общей жизни Академии, т. е. слушателей, особого впечатления не произвела, хотя в 1870 году все это было еще свежо, но об ней говорили мало, и к Нечаеву и его сподвижникам относились весьма сдержанно и героями никто их не считал, об убитом Иванове тоже мало говорили, и для меня эта личность осталась невыясненною. <…>

Чуть ли не на десятый день моей жизни в Академии я в парке познакомился со слушателем Дическулом. Я сидел на скамейке и отчаянно скучал, подсел на скамейку Дическул, высокий молдованин, лет под 30, худой, плохо одетый, и завел разговор, он был слушателем уже не первый год. Разговорились, он стал рассказывать, что у студентов существует своя организация — кружки, что студенты делятся на кружки, человек по 12–15 в кружке, каждый кружок имеет своего представителя — старшину, старосты всех кружков собираются на общие собрания и обсуждают студенческие дела по студенческой библиотеке и кассе. Для поддержания библиотеки и кассы члены кружков вносят по 80 копеек в месяц, а кто может — и больше. Кроме того, студенты имеют свою тайную лавочку, в которой можно покупать все необходимое: чай, сахар, табак, гильзы, керосин и т.д., и доходы от лавочки тоже идут на библиотеку и кассу. Потом он предложил мне записаться в кружок, конечно, я с радостью согласился, обрадовался возможности получать книги, которые чуть ли не в этот день и получил. Дическул познакомил меня с другими студентами, ввел так сказать в общество, и я перестал скучать. Как оказалось, Дическул ловил новичков в свой кружок, в котором он был старостой.

Дическул был крайне увлекающийся человек и очень бедный. Он не мог учиться в Академии, не было средств, и к концу года переселился в Москву, где нашел какие-то занятия. Там он сошелся с какой-то проституткой и обратил ее на путь истинный, тогда это было в моде; чтобы поддержать ее на первых порах, он решил дать ей заработок — купить швейную машинку. Но денег у него не было, он бегал по всем знакомым, пришел и в Академию и так описывал нужду и необходимость помочь ей выбраться из ее скверного положения, что я расчувствовался и дал ему чуть ли не все имевшиеся у меня деньги, кажется, 20 рублей. В конце концов купили ей швейную машинку, и она стала зарабатывать. Но, как часто бывает, такие женщины опять возвращаются к прежней профессии, должно быть, то же случилось и с этой. Года через два, когда я уже не был в Академии, я получил письмо от некоего студента Гурского, который писал, что она бросила все и поступила в публичный дом, и потому не соглашусь ли я как участник покупки машинки передать машинку в какой-то московский кружок учащихся женщин. Конечно, я согласился. Женщину эту я один раз видел: очень непривлекательной, даже противной, какой-то наглой наружности, не понимаю, чем она могла привлечь Дическула. Дическула после этого я не видел и нигде ничего о нем не слышал.

Студенты делились на две половины: так называемые плантаторы — это студенты, совсем не занимающиеся политикой, собственно, не политикой, потому что политикой тогда еще не занимались, а социологией, в большинстве помещики или вообще землевладельцы, приехавшие поучиться сельскому хозяйству, чтобы опять уехать домой, — и левые социалисты. Плантаторов было больше, затем, конечно, была золотая середина без резкого выражения в ту или другую сторону, этих было порядочно, были еще держащиеся особняком поляки, немцы, хохлы, все они примыкали более к плантаторам, но держались особняком. Среди хохлов были прекрасные певцы, и они организовали хор, на весенние вечера чудесно распевавший малороссийские песни.

Была еще небольшая кучка, очень небольшая, в несколько человек, пьяниц. Эти только пьянствовали; в общем студенчество вело жизнь очень трезвую.

Было студенчество помешано на шпионах. Часто называли того или другого студента шпионом, особенно евреев называли и русских человека два. Прямых доказательств, конечно, не было, все основывалось на соображениях, подозрениях. Действительно ли было их много, я не знаю, после нечаевской истории они должны были быть.

Из хохлов были настоящие хохломоны, мечтавшие об отделении Малороссии, но все это были люди недалекие, неразвитые, необразованные. <…>

Слушатели жили тогда: 1) в казенных номерах, 2) в номерах Херсонского, так называемом Херсонесе, 3) в номерах Аналыкина, перешедших потом к Добросмыслову, 4) в номерах у попадьи, вдовы какого-то священника, 5) в крестьянских избах на выселке и 6) по разным дачам по шоссе и на выселках.

Лучшими считались казенные номера. Они были напротив левого крыла Академии в полукруглом (не совсем) каменном двухэтажном здании. Там было с лишком 50 номеров, номера разделялись на одиночные, на двоих и на троих. Одиночных было немного, и они получались по старшинству жизни в номерах. Номера всегда были заняты, и чтобы получить их, надо было записаться заблаговременно, зачислят кандидатом, и когда освободится, уведомляли по порядку записи. Я получил месяца через два. Мой двойной номер состоял из очень большой комнаты в два окна, разделенной хорошими гардеробами из лиственничного дерева на два отделения. Кроме гардероба, у каждого был стол, кровать на пружинах с хорошим матрацем, табуретка и, кажется, шкафчик. Прислуга — сторожа — подавали два раза в день горячую воду в чайниках из куба для чая, вечером воду можно было доставать и более чем два раза. За все это платилось по 4 рубля в месяц. Главное — было много воздуха, света. Условие — не допускать в номера женщин, для свидания с приезжими была особая комната.

Херсонес был на выселках <…> в конце улицы на левой стороне. Большой старый деревянный довольно холодный дом, двухэтажный. В каждом этаже вдоль был узкий коридор, в котором стояли два умывальника, а по обеим сторонам коридора расположены номерки, отделяющиеся друг от друга тонкой тесовой перегородкой, так что было слышно не только все то, что говорится у соседей, но и напротив, и через соседей. Поселился какой-то студент с женщиной, и слышно было все, что они делали, до малейших подробностей. Номерки все одинаковые, в одно окно, у стены кровать, у окна стол, стул, у другой стены комод, круглая железная печка обогревала два смежных номера, номерки очень маленькие, если придут 3–4 человека, то уже очень тесно. Прислуги было мало и ее не дозовешься. Стоил такой номер тоже 4 рубля в месяц.

Номера Аналыкина на той же улице, где и Херсонес, но поближе. Тоже двухэтажный дом, там номера были разные, от 6 рублей до 12, в 6 рублей небольшой номерок, но побольше херсонского, в 12 номер довольно большой, разгороженный на маленькую прихожую, зальце и спальную, окна в два, вообще очень и очень приличный, обставленный мебелью. В одной части дома была биллиардная, всегда занятая слушателями. Стоял довольно приличный биллиард, биллиард был постоянно занят, играли днем в пирамидку и в 5 шаров, по вечерам же обыкновенно играли в алягер19, так как в этой игре можно участвовать многим, а вечером набиралось желающих поиграть очень много. В алягер играли на деньги, по 15, 20 и 25 копеек, я тоже нередко принимал участие в этой игре. Стоила игра недорого, не помню — 30 или 40 копеек в час, но для хозяина это было, конечно, выгодно, тем более что маркера не держали, а играли до поздней ночи с утра.

Попадья была на главной улице, которая шла от плотины к фабрике Йокиша20, на правой стороне, большой одноэтажный дом. Там жили студенты занимающиеся, любящие тишину, там рано запирали входные двери и были разные стеснения в приеме гостей. Номера были дороже, и попадья держала свой стол — говорили, хороший.

В избах, которые почему-то назывались хатами — вероятно, потому, что большинство слушателей были из южных губерний, жить было сравнительно хуже, но свободнее, почему хаты всегда были заняты. Хаты расположены были по той улице, где был Херсонес и Аналыкин; называлась эта улица Выселки. Тут жили крестьяне, переселенные прежним владельцем Петровского-Разумовского21 из другого села. Избенки были маленькие, плохенькие, такие, какие и теперь встречаются в сельских местностях, напр., Нижегородского уезда, обыкновенно в 3–4 окна по лицу передняя изба, а задняя и того меньше, хозяева обыкновенно жили в задней, а переднюю сдавали, сдавалась недорого, рублей 5–6–7 в месяц, хозяева подавали самовары, мели пол, в большинстве хат было довольно грязно и холодно, да их и было немного, едва ли набиралось десятка два, теперь я не припомню сколько, но, пожалуй, и того меньше. Всетаки это была не номерная жизнь, чувствовалось, что ты тут хозяин, было както вольготнее, и в хатах жили с охотою, но не все крестьяне их сдавали, потому что не все имели задние (избы. — В. М.).

Жили крестьяне бедно, земля была плохая, чем они занимались, хорошо не знаю, вероятно, работали на фабриках, которые были недалеко от выселок, были, что называется, народ серый, ничем не отличающийся от тогдашнего простого русского мужика, и, конечно, большие пьяницы. Была на выселках площадь, и на площади стояли трактиры, и была продажа вина, т. е. водки и наливок, которые почему-то назывались ратафиями22. Около трактира всегда были пьяные мужики и рабочие. Сам я ни разу не был в трактире и только раз купил как-то бутылку ратафии — сладкой наливки очень скверного качества. Едва ли что другое там и продавалось, даже пива не было, впрочем, в то время, в 1870 году, и в Москве было чрезвычайно мало пивных, они были наперечет и не для простого народа. Недалеко от Академии была лавка с винами князя Воронцова23 (крымскими), здесь продавалось преимущественно красное и белое столовое вино, рассчитана лавка была, вероятно, на потребителей-студентов, но в мое время продажа там была слабая, так как студенты, за небольшими исключениями, вели очень трезвую жизнь.

Некоторые дачи имели зимние помещения, которые сдавали на осень и зиму студентам, это были довольно хорошие, конечно, сравнительно квартиры, жили в них более состоятельные студенты.

На правой стороне плотины в полугоре24 была устроена для студентов баня. Обыкновенная, довольно простая, но хорошая баня с комнатой для паренья и мыльной. Она функционировала в известные дни каждую неделю и всегда была полна желающими помыться.

С нетерпеньем я ждал начала лекций и первое полугодие исправно их посещал. Ожидал услышать красноречивых ораторов, увлекающих аудиторию, и т. п., но в этом ошибся — были дельные, знающие, известные профессора, но обладающих особым даром красноречия не было, да и, думаю, это трудно — быть красноречивым в химии, зоологии и других естественных науках. Неорганическую химию читал нам Шене25, плохо владевший русским языком немец, но он любил предмет и читал его с интересными опытами, поэтому на его лекциях всегда аудитория была полна, кроме того, химия в то время была модным предметом. Шене прекрасно руководил и лабораторными занятиями. Хотя в лаборат[ории] был особый лаборант, но Шене каждый вечер являлся в нее, смотрел, что и как работают слушатели, и рассказывал и показывал, как нужно делать.