Поиск

Жилище, дневник, эпоха…

Жилище, дневник, эпоха…

Бывший доходный дом Живаго № 12/1 на углу Большой Дмитровки и Дмитровского переулка. Фотография Константина Крейденко. 2017 год


Дом Живаго. 1962 год

О доме Живаго в Москве и его обитателях.

На этот старый московский дом № 12/1, строение 1, на углу улицы Большой Дмитровки и Дмитровского (до 1922 года — Салтыковский) переулка начали обращать внимание, после того как в 1988 году в журнале «Новый мир» был впервые напечатан у нас роман Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго». Дело в том, что с 1886 по 1940 год в доме проживал врач Голицынской больницы Александр Васильевич Живаго (1860–1940). Учитывая совпадение фамилии и профессии, мы вправе задаться вопросом: имел ли отношение к главному герою романа вышеназванный человек?

А.В. Живаго вел дневники, хранящиеся в Государственном центральном театральном музее (ГЦТМ) имени А.А. Бахрушина; их фрагменты опубликованы1. Записи поначалу задумывались как наброски театральных рецензий, но со временем вышли из этих «берегов» и охватили период от Русско-турецкой войны (1877–1878) до конца 1930-х годов, представляя собой сегодня немалую историко-культурную ценность. Круг общения доктора был необычайно широк: актеры и режиссеры (М.Н. Ермолова, С.В. Гиацинтова, К.С. Станиславский, В.О. Массалитинова, Ф.И. Шаляпин), художники (М.Х. Аладжалов, В.А. Ватагин, А.Д. и П.Д. Корины, М.В. Нестеров, М.М. Потапов, П.И. Серегин, В.Д. Сухов), композиторы (У.И. Авранек, Ю.А. Шапорин), историки (В.К. Мальмберг, Б.А. Тураев), архитекторы (И.Е. Бондаренко, С.Ф. Воскресенский, Р.И. Клейн, И.И. Рерберг), писатели и поэты (Л.А. Авилова, Н.А. Венкстерн, В.А. Гиляровский, С.В. Шервинский, В.К. Шилейко), врачи (хирург В.Н. Розанов, психиатр В.П. Сербский, гинеколог В.Ф. Снегирев)…

Весной 1952 года от литературоведа Сергея Николаевича Дурылина (1886–1954) Б.Л. Пастернак узнал о существовании доктора А.В. Живаго. К тому времени Борис Леонидович окончил работу над первой книгой романа. В письме от 23 февраля 1952 года он признается: «Особенно фантастическим было для меня сообщение о действительном, невымышленном докторе Живаго, существование которого было для меня неведомо»2.

В романе есть щемящая душу деталь: «Вдруг вдали, где застрял закат, защелкал соловей. “Очнись! Очнись!” — звал и убеждал он, и это звучало почти как перед Пасхой: “Душе моя, душе моя, восстани, что спиши”». Подобное находим и в дневнике А.В. Живаго: «8.IV.1934. В день светлого праздника Пасхи чуть не за полтора часа вчера 7-го пришел я в небольшую нашу приходскую церковь Воскресения на Овражке в Брюсовском переулке и встал у ящика. Духота от скопления богомольцев становилась все больше. Теплота и народные волны встречного характера, давка принудили меня выбраться из храма на площадку перед церковью, где вскоре собралась более чем тысячная толпа, стоявшая под дождем (во дворе вспомнил и улыбнулся, как митрополит Филарет говорил: “В церкви теснота — церкви красота”). Промерзал в драповом пальто и ждал выхода духовенства. В церковных вратах и на паперти гул и женские крики. По выходе духовенства, поздравившего с праздником толпу, ответившую пением, я ушел с глазами мокрыми от слез (до чего дожили, а что будет, когда доживем до того, что и 5-й части всех московских церквей не останется?)»3.

Сердце кровью обливается, когда читаешь в дневнике «некрологи» московским церквам: «6.VIII.1929. В ночь на 30-е VII нов. стиля снесена Иверская часовня Божьей Матери. Разрушители начали уже разносить и эту надстройку с двумя шатровыми перекрытиями — смотровыми башенками — колокольнями (что ли), но сегодня, 5-го, я узнал, что после 3-дневной борьбы Общества старой Москвы Главнаукой это запрещено. Сегодня, 6-го VIII, узнал, что наша приходская церковь Космы и Дамиана закрыта, что приходской совет, кажется, решил присоединить прихожан к церкви Алексея митрополита в Глинищевском переулке, куда и перенести церковные иконы и имущество. <…> Уплотнены кругом все церкви. <…> Едучи по Тверской сегодня, видел, как ломают ц. Благовещенья. А сколько всех церквей уже снесены, во скольких устроены клубы и все прочее? Сколько их стоит опустошенными?»4

А.В. Живаго явился свидетелем разрушения одной из главных московских святынь, работая в Музее изящных искусств (ныне — ГМИИ имени А.С. Пушкина) на Волхонке, 12 — почти напротив: «5 декабря 1931. Сегодня <…> в 12 ч. дня взрывали храм Спасителя, уже ранее обезображенный. Из музея я слышал 4 взрыва, из которых первый в 12 ч. дня и четвертый в 2 ½ ч. были очень сильными (подо мной тряслось кресло и чувствовалась какая-то подвижка пола). Последний порушил колоссальный барабан центрального купола. Зрелище удручающее! На фоне морозной ночи, ясного неба видел я торчащие зубья — остатки четырех колокольных башен, зияющими оказались оба видных нам фасада: восточный — алтарный и северный — на Волхонку. Горой мусора завалена огромная внутренняя часть храма, и все оставшееся от грандиозного, первого по величине собора на нашей родине еще тонуло в дымке поднятой беловатой пыли. Говорили, что с третьего часа взрывов будет еще 4 (сообщили, что первые, очень небольшие по силе, были ранее на последних днях по ночам). Их я дожидаться не стал и с грустью на душе ушел»5.

Скорее всего, в разговоре с Б.Л. Пастернаком С.Н. Дурылин кратко обрисовал канву биографии А.В. Живаго. Представляю, какое удивление у Бориса Леонидовича могла вызвать следующая запись Александра Васильевича: «14.III.1934. <…> За 1 ½ часа вышел я из дома, зная, что значит езда на трамвае по вечерам, ждал минут 20, сперва ехал не сообразно с возрастом, повесившимся кое-как, затем, впертый в вагон, услышал от кондуктора мягкое: “Вам, папаша, из вагона на Арбатской площади никак не выйти”. С величайшим трудом и просьбами дать мне дорогу протискивался я вперед, слыша: “Старичок, дойдешь до Девичьего монастыря, там и помолишься”. Это от злобно выглядывавшей женщины, а от рослого гражданина с красной не то подушкой, не то мешком под мышкой ласковое, с улыбкой: “Дойдешь, почтенный, к своему дружку, к старичку Пирогову! Разве не видать твою профессию?”»6

«Записки Живульта», над которым Пастернак работал в середине 1930-х годов, являлись «важнейшим звеном, связующим воедино все прежние попытки “большого романа” с замыслом “Доктора Живаго”»7. Первоначально Борис Леонидович предполагал, что в романе будет действовать главный герой по фамилии Живульт. Между тем, как следует из дневников Александра Васильевича, реальные Живульт и Живаго хорошо друг друга знали: «21 сентября (8 сентября ст. стиля) 1936. Сегодня я отмечаю день 50-летия моей трудовой жизни. <…> Помню, как 8 сентября 1886 г. старого стиля я зачислен во врачи Голицынской больницы. <…> Из врачебного персонала я среди прочих отмечу гл. врачей больницы: Ник. Ив. Стуковенкова, С.Ф. Дерюжинского, помощника гл. д-ра Альфреда Богдановича Фохта, врачей больницы — Валентина Ник. Спасского, Степана Октавианыча Живульта, Сергея Спиридоновича Заяицкого, давно уже покойных»8. Старшему врачу по венерическим болезням С.О. Живульту принадлежит глава «Богадельни и неизлечимое отделение» в книге «Сто лет Голицынской больницы в Москве. 1802–1902» (М., 1902). Старший врач по внутренним болезням А.В. Живаго написал для книги раздел «Главный директор и председатель опекунского совета князь С.М. Голицын».

В разговоре с В.Т. Шаламовым, состоявшемся по его возвращении с Колымы в Москву, Б.Л. Пастернак так объяснял выбор фамилии главного действующего лица романа: «Не о живом Боге думал я, а о новом, только для меня доступном его имени “Живаго”. Вся жизнь понадобилась на то, чтобы это детское ощущение сделать реальностью — назвать этим именем героя моего романа. Вот истинная история, “подпочва” выбора. Кроме того, “Живаго” — это звучная и выразительная сибирская фамилия (вроде Мертваго, Веселаго)»9. Напрашивается сравнение с воспоминаниями «реального» А.В. Живаго (1914): «Удивительное совпадение: у матери женихом одно время был полковник Мертваго, вышла она замуж за Живаго, а фамилия первого лакея отца, Алексея, была Веселаго»10.

Фамилия «Живаго» громко звучит уже на второй странице романа: «Мануфактура Живаго, банк Живаго, дома Живаго, способ завязывания и закалывания галстука булавкою Живаго, даже какой-то сладкий пирог круглой формы под названием Живаго, и одно время в Москве можно было крикнуть извозчику “к Живаго!” — и он уносил вас в санках в тридесятое царство»11. Эти перечисления показывают, что автор хорошо знал московские дома, а не просто «шел <…> по улице и наткнулся на круглую чугунную плиту с “автографом” фабриканта — “Живаго”»12.

В романе встречаем сцену: «“Самдевятов”, — послышалось оттуда, над скоплением чужих голов поднялась мягкая шляпа и назвавшийся стал протискиваться через гущу сдавивших его тел к доктору. “Самдевятов, — размышлял Юрий Андреевич тем временем. — Я думал, что-то старорусское, былинное, окладистая борода, поддевка, ремешок наборный. А это Общество любителей художеств какое-то, кудри с проседью, усы, эспаньолка”». Александр Васильевич Живаго — с красивыми усами — состоял в Московском обществе любителей художеств! О чем узнаем из рекомендательного письма от 12 февраля 1905 года членов МОЛХ П.И. Серегина, А.В. Живаго и Р.Д. Вострякова с просьбой принять в Общество ветеринарного врача жандармского дивизиона Валериана Георгиевича Оболенского13. Один из подписантов — художник-пейзажист Порфирий Иовович Серегин (1868–1940) — прекрасно знал А.В. Живаго и по членству в Русском фотографическом обществе. Сохранились выполненные Серегиным снимки села Мелихово, а также фотография А.П. Чехова; несколько его картин хранятся в мелиховском Государственном литературно-мемориальном музее-заповеднике А.П. Чехова и в Государственном литературном музее: «На реке» (1893), «Загородное поместье» (1902), «Усадьба» (1903), «Пейзаж с тающим снегом» (1904), «Речка Икша» (1909), «Озеро Ильмень» (1928)… Другой подписант — купец Р.Д. Востряков, зять предпринимателя и коллекционера живописи Г.И. Хлудова, ктитор Космодамиановской в Шубино церкви; мать А.В. Живаго, Евдокия Родионовна (1838–1912), была урожденной Востряковой). Рекомендуемый в МОЛХ В.Г. Оболенский (1853–1921) служил ветеринарным врачом на рысистом конном заводе брата Александра Васильевича — Сергея Васильевича Живаго. В сельце Дулепово Московской губернии Клинского уезда близ станции Подсолнечная Николаевской железной дороги находилась усадьба Максимилиана и Сергея Васильевичей Живаго, при ней — Дулеповский конный завод, о котором в 1898 году вышла «Заводская книга русских рысаков» под редакцией Б.П. Мертваго! Буквально по соседству, в селе Покровское-Новое, располагалась усадьба Романа Васильевича Живаго. Память о семействе сохранилась в названии современного садового товарищества «Живаго» в деревне Дулепово Солнечногорского района Московской области.

Листаем пастернаковский роман. Втекающий в Большую Дмитровку Камергерский переулок, который «был виден в длину», появляется с самого начала повествования предвестием еще не написанного стихотворения «свеча горела на столе», а в конце романа в нем снимает комнату главный герой Юрий Живаго. Улица тоже «участвует» в действии: «В это время в комнату так же стремительно, как воздух в форточку, ворвался Николай Николаевич с сообщением: “На улицах бой <…> между юнкерами, поддерживающими Временное правительство, и солдатами гарнизона, стоящими за большевиков. Стычки чуть ли не на каждом шагу, очагам восстания нет счета. По дороге к вам я два или три раза попал в переделку, раз на углу Большой Дмитровки и другой — у Никитских ворот”»14.

И тем не менее реальный доктор из дома № 12/1 не имел никакого отношения к герою романа, хотя во многом на него походил — например, тоже сочинял стихи («Бодрствую от зари до зари и под аккомпанемент пения сверчка иногда пишу слабые вирши»), испытывал ту же боль за погибающую страну: «10 ноября 1915. <…> У нас сейчас творится что-то непостижимое. Точно ведут к тому, чтобы внутри произошли новые непорядки, точно избирается новый способ помочь немцу. <…> Наше горе в том, что в тяжелое время наши “берендеи” поднимают свои головы, не зная истории, не мысля, называют себя “Миниными”, хотят спасти отечество, заводят смуты и тем явно служат на пользу немцу. Все чаще и чаще и с той же целью повторяются гнусные клеветы на всех купцов, промышленников. Оказывается помощь тем, которые хотят свалить вину “с больной головы на здоровую”, пробуют поднять чернь на имущий класс. Что им единение в такие трудно переживаемые минуты! Им претит самая мысль о том, что правительству приходится считаться с помощью общественных организаций. Им не по нутру те министры, что еще способны понять всю затруднительность нашего положения, те, что пробуют идти рука об руку с объединившимися классами общества к одной цели — победить врага. <…> Махровое у нас цветет идиотство. Все мыслящее, честное валят, а всему бесчестному, пройдошливому и холуйски грязному расчищают дорогу люди тупые, подлые и алчные, для которых действительное благоденствие России — пустой звук. Что окружает трон, что за посмешище творится в высших сферах, там бесстыдно залеплены глаза вместо твердой и разумной власти, там царит хмарь и действуют темные силы. Чего можно ждать в будущем, а горизонт все мрачнеет. Страшные страницы занесет история в свои скрижали»15.

* * *

Дом № 12/1, строение 1 на углу Большой Дмитровки и Дмитровского переулка по­явился в 1838 году стараниями купца Ивана Афанасьевича Живаго (1800–1869), шестнадцатью годами ранее перебравшегося из Рязани в Москву. Запись в его альбоме: «В 1837 г. генваря 10-го куплена мною земля на углу Б. Дмитровки и Салтыковского пер. за 5000 р., строить начал 18 июня, 1 октября 1838 г. дом был окончен, 10 октября того же года мы и переехали в него»16. Александр Васильевич Живаго писал: «Не много, к сожалению, могу я порассказать о покойном моем деде, <…> которого я помню лично. Не знаю почему, он припоминается мне, тогда 8–9-летнему мальчугану, вечно сидящим в халате в большом вольтеровском кресле и почему-то всегда в зале недалеко от двери на балкон. <…> Дед умер в своем доме на углу Большой Дмитровки и Салтыковского переулка; на воротах дома, перешедшего впоследствии к моему отцу, долго еще красовалась надпись: “Дом степенного гражданина Ив. Аф. Живаго”. По словам его дочери, тетушки Клавдии Ивановны Величко, сюда при этом был переведен с Лубянской площади принадлежавший ему рейнсковый погреб, для которого он отстроил обширные подвалы. Здесь в первые годы особенно хорошо шла его торговля»17.

Дом унаследовал племянник Ивана Афанасьевича Василий Иванович Живаго (1828–1889) — отец будущего доктора, в 1884 году по проекту архитектора Семена Семеновича Эйбушитца (1851–1898) перестроивший здание в стиле неоклассики. Дом стал трехэтажным, его украшал вензель владельцев, впоследствии с появлением еще одного этажа утраченный. Архитектор предусмотрел проездную арку с воротами со стороны Дмитровского переулка, ведшую во двор.

Цокольный этаж с самого начала предназначался для размещения различных торговых заведений. Первым таким заведением стал винный магазин И.А. Живаго. В начале ХХ века дело выкупил Григорий Иванович Кристи (1858–1911), устроивший магазин в соседнем через Салтыковский переулок доме № 10 и продолжавший хранить в сводчатых подвалах дома № 12/1 вина русские и заграничные18. Личность эта была знаменитой: орловский (1901–1902) и московский (1902–1905) губернатор, сенатор, тайный советник, егермейстер, с 1893 года — предводитель дворянства Дмитровского уезда… В своем подмосковном имении Нагорное (ныне Пушкинский район Московской области) имел конезавод и опять же винные подвалы.

В 1842 году купец 3-й гильдии Петр Романович Бараш (1824–1879)19 открыл в доме «мастерскую багетов, рамок, футляров и фотографических принадлежностей». Судя по всему, обосновался он здесь «по знакомству», женившись на Любови Алексеевне Живаго — ее портрет кисти В.А. Тропинина (1854) находится в Государственной Третьяковской галерее.

До революции в доме № 12/1 размещались магазины «Ноты» Ивана Васильевича Стаклинского, «Случайные вещи» Гулазиза Мирзы Юнанова, «Золотые и бриллиантовые вещи» Ивана Алексеевича Юнанова, «Шляпы дамские» Александра Дионисовича Колосова, «Оружейный магазин и художественно-чучельная мастерская» А.М. Демина и С.Т. Павлова. Алексей Михайлович Демин снимал здесь же квартиру. А.В. Живаго состоял членом Московского общества охоты имени императора Александра II, поставщиком которого являлась фирма Демина-Павлова. Вероятно, магазин охотничьего снаряжения открылся на Большой Дмитровке благодаря совпадению интересов его владельцев и хозяина дома, где, кстати, проживал и родной брат Алексея Михайловича Сергей — член Московского общества горнолыжного и водного спорта (МОГЛиВС), в котором должность казначея исполнял племянник А.В. Живаго Василий (о нем см. ниже).

В 1920-х годах на первом этаже разместился частный магазин «Хозяйственные принадлежности» Бронислава Аркадьевича Гурвича, в конце 1960-х — «Парфюмерия», в 1990‑х — магазин прибалтийской парфюмерно-косметической компании «Дзинтарс». На фотографии, сделанной в этот период архитектором-реставратором Виталием Евгеньевичем Цариным, видна надпись «РАВЕЛИН», а слева от торца здания — вывеска «Ресторан-библиотека». Чуть позднее в доме «прописалось» кафе «ПирОГИ», где можно недорого поесть и приобрести книги, которых в обычных книжных ларьках не найдешь. В этой забегаловке мной в сентябре 2003 года приобретены сборники стихов С.И. Липкина «Воля» и И.Л. Лиснянской «Одинокий дар», только что изданные «Объединенным гуманитарным издательством» (в выходных данных указано, где продают продукцию ОГИ, и среди прочих адресов значится: «Б. Дмитровка, 12/1»). Также посетителей кафе привлекла отсутствовавшая ранее возможность обозреть сводчатые подвалы дома Живаго.

В июне 2016 года здесь открылась закусочная ресторатора А.Л. Раппопорта «Воронеж». До недавнего времени поддерживал «едальную» традицию ресторан-бар «Япоша», сошедший с дистанции из-за финансовых проблем.

В доме № 12/1 сегодня работает магазин «Van Laack Аксессуары» (крой и дизайн). Большая Дмитровка не раз переименовывалась, побывав в разные годы улицей Эжена Потье и Пушкинской.